На Северном Кавказе о произволе силовиков, похищениях или нарушении прав детей нередко публично говорят именно женщины. Они приходят к зданиям судов, записывают обращения, спорят с чиновниками и настаивают на расследованиях. Это повторяется из года в год и редко становится предметом отдельного разговора: почему именно женщины оказываются на передовой.
Роль «говорящего»
Один из самых заметных примеров произошел в 2022 году, после объявления частичной мобилизации. Именно женщины стали лицом антивоенных протестов в республиках Северного Кавказа – в Дагестане, Чечне и Ингушетии.
В Махачкале в первый день акции на улицы вышло множество женщин – не меньше, чем мужчин. При этом никто заранее не объявлял митинг «женским»: как рассказывали участницы Даптару, такое решение они приняли сами. О протесте многие узнали из сообщений в мессенджерах, приходили без лидеров и организаторов – поодиночке, с подругами или родственницами.
Этот эпизод показал, что женский голос в регионе связан не только с семейными трагедиями или защитой близких. В критический момент именно женщины вновь оказались теми, кто готов первым выйти в публичное пространство и назвать происходящее несправедливостью.
Последние истории лишь подтверждают эту закономерность. Мать убитого управляющего аптекой в Хасавюрте Алексея Кардашова называет процесс над обвиняемыми чеченскими силовиками спектаклем и не верит в справедливый исход. В другом случае – с чеченским подростком Романом Мурдиевым – вопросы о медицинской помощи и условиях содержания также поднимаются через публичное давление, в котором ключевую роль играют взрослые родственницы.
Таких историй десятки. И почти в каждой из них именно женщина становится тем, кто говорит вслух. Это не обязательно означает, что женщины находятся в более безопасном положении или имеют больше возможностей для публичного высказывания. Скорее речь идет о том, как в конкретной социальной и культурной среде распределяются роли в ситуации кризиса.
Женщины первыми выходили защищать близких, когда силовики забирали мужчин или подростков
Во многих семьях именно женщины – и в первую очередь матери – берут на себя роль «говорящего». Это связано не только с внешними обстоятельствами, но и с тем, как устроены ожидания внутри общества. Женщина может говорить от имени страдания и защиты – просить, а не требовать, апеллировать к справедливости, а не вступать в открытый конфликт. Такой формат высказывания оказывается социально допустимым и потому возможным.
В подобных ситуациях женщины нередко берут на себя не только организационную, но и эмоциональную часть борьбы, отмечает социолог и гендерный исследователь Ирина Костерина.
«Борьба за справедливость в таких историях – это почти всегда долгий и тяжелый эмоциональный труд. Нужно не просто один раз заявить о проблеме, а месяцами, а иногда годами добиваться реакции, искать, писать, настаивать. И этот труд чаще берут на себя женщины – особенно в патриархальной культуре, где забота и удержание семьи во многом считаются их зоной ответственности», – говорит она.
Накопленный опыт выживания
По мнению Костериной, значение имеют и представления о мужской роли. Ситуация, в которой мужчина не смог защитить близких, может восприниматься как личное поражение.
«Публично занять позицию пострадавшего или того, кто просит помощи, для многих мужчин оказывается особенно трудно, в том числе из-за культурных ожиданий, связанных с силой и ответственностью», – объясняет исследовательница.
У этой роли есть и исторические причины. Правозащитница из Чечни, много лет наблюдавшая за тем, как семьи переживали войны, похищения и репрессии, рассказывает, что именно женщины часто первыми выходили защищать близких, когда силовики забирали мужчин или подростков.
«Во время войны и после нее казалось, что женщинам проще прорваться в отдел, на блокпост, в ИВС. К ним относились иначе – снисходительнее, и это давало хоть какой-то шанс что-то узнать, кого-то вытащить, добиться ответа», – рассказывает собеседница Даптара.
Постепенно эта вынужденная стратегия закрепилась, считает она. Женщины не только искали пропавших и добивались справедливости, но и в буквальном смысле тянули на себе выживание семей – проходили блокпосты, добывали документы, искали еду, устраивали детей.
Женщины чаще оказываются готовы брать на себя риск и оставаться в публичном поле
При этом сама эта допустимость строго ограничена, указывает правозащитница: «Публичный голос женщины принимается, пока он укладывается в образ матери, защищающей ребенка, или человека, ищущего справедливости. Но по мере того, как речь выходит за эти рамки и превращается в прямое обвинение, отношение может резко меняться, а вместе с ним растут и риски давления».
Ощущение относительной безопасности, продолжает собеседница, оказалось временным: «Стало ясно, что негласный «коридор допустимости» для женщин тоже сужается: давление, угрозы и насилие начали распространяться и на них. В последние годы в Чечне преследование женщин уже перестало восприниматься как нечто недопустимое, а сами границы дозволенного заметно изменились».
Но даже сейчас, в условиях усиливающегося давления на правозащитников, именно женщины, по наблюдениям собеседницы, чаще оказываются готовы брать на себя риск и оставаться в публичном поле. И если раньше это можно было объяснить представлениями о «женской безопасности», то сегодня все чаще речь идет о другом – о накопленном опыте выживания, умении действовать в кризисе и готовности делать то, от чего остальные предпочитают отступить.
Наиля Келдеева
DAPTAR 