Сотни (если не тысячи) уроженок Северного Кавказа находятся на территории Сирии и Ирака и надеются на возвращение домой. На родине им грозят уголовные дела и заключение. Одни эксперты считают, что тюрьма – меньшее из зол, что может случиться с этими женщинами, другие уверенны в необходимости специальной программы для них. Даптар рассказывает историю дагестанки, которая не по своей воле уехала в зону военного конфликта.

Дагестан – Турция – Сирия

Уроженка Дагестана Мадина М. почти год находится с детьми в Стамбуле. Она хотела бы вернуться на родину, но опасается, что ее могут посадить – восемь лет она провела в Сирии, куда ее увез муж.

По словам Мадины, она вышла замуж, когда ей было 16 лет. Мужу было 25 на тот момент.

«Я родом из Унцукульского района, у нас люди очень набожные, соблюдающие мусульмане, – рассказывает она. – А в нашем селе большинство являются салафитами, у нас более строгие правила в религии. Я не хотела выходить замуж так рано, конечно, но против слова отца никто не пойдет. Меня выдали через месяц, как я окончила школу. Конечно, я понимала, что не светит мне и университет, хотя у нас из других семей девочки учились, но многие на заочном».

Муж, как говорит Мадина, был очень верующим, учил арабский, подолгу проводил время в мечети, а работу какую-то искать и не пытался: «Первое время мы жили на деньги, что дали нам на свадьбу. Потом нас содержала его мама, а я следила за коровами, птицей. Все хозяйство было на мне, он особо не помогал. Через год где-то он сказал, что нашел работу в Турции, что туда другие ребята тоже едут и он хотел бы вместе со мной поехать, так как семейным дают жилье. Он меня никогда ни о чем не спрашивал, конечно, просто ставил в известность о своих планах. Мы сделали заграны и в начале мая 2015 года уехали из Дагестана».

Он накричал на меня и ударил. У меня выбора не было, конечно. Он мой муж, как он скажет – так и было все

По ее словам, они приехали в Грузию, откуда направились в турецкий Трабзон. «В этом городе мы жили почти неделю, муж постоянно с кем-то был на связи, – продолжает Мадина. – Потом мы на автобусе частном поехали в Газиантеп. В нашем автобусе было где-то человек 30-40, в основном семейные люди, многие были из России. Я познакомилась в женской части автобуса с девушкой из Нальчика. Она была беременна, шестой месяц был у нее. Ей становилось плохо в дороге, и я смотрела за ней. Я все не могла понять, куда мы едем, на какую работу. Эта девушка тоже не знала».

Уже в Газиантепе муж рассказал Мадине, что они на самом деле отправляются в Сирию, в Алеппо: «Мы остановились в небольшой гостинице, вечером муж просто поставил меня в известность, что едем мы на защиту мусульман в Сирию. Я, конечно, расстроилась и начала его уговаривать уехать обратно, он накричал на меня и ударил. У меня выбора не было, конечно. Он мой муж, как он скажет – так и было все. Единственное, что я хотела маме позвонить, но связи не было – просто денег не было на телефоне, а вайфай в гостинице еле дышал. Смогла только текст отправить, что все в порядке и мы устроились. Я не хотела маму расстраивать».

Первые недели в Алеппо Мадина пугалась сильно: то в соседнем квартале, то где-то далеко были слышны взрывы. Правительственные войска в то время пытались отвоевать город у «Исламского государства» (признана в РФ и в ряде других стран террористической организацией – Даптар) и других группировок. Но при этом что-то похожее на жизнь продолжалось.

«Муж куда-то уезжал рано утром, возвращался вечером грязным и потным, – вспоминает Мадина. – Мы ходили вместе за продуктами на следующие дни, потому что мне одной было нельзя выходить – женщинам без сопровождения мужчины много чего нельзя было. Утром муж снова уезжал. Я у него выспрашивала, что он делает. Он только отвечал, что делом занят. Думаю, он на тренировки уезжал, учился стрелять, воевать».

Иногда муж мог уехать куда-то на неделю или две. В это время Мадина никуда не выходила из квартиры, а общалась только с соседками по площадке. Одна из них была из Узбекистана и говорила неплохо на русском.

В июле началось наступление правительственных войск на Алеппо. Как вспоминает Мадина, обстрелы и бомбежки стали обыденным делом. Она с соседками и детьми прятались в подвалах. Во время затишья все готовили еду, стирали – пытались жить нормальной жизнью.

Шахид родится!

В феврале 2016 года муж Мадины был ранен в ногу, передвигаться мог только с костылями. В конце марта он снова стал уходить на бои, но сильно хромал. Второе ранение – в руку – он получил в июне. Мадина уговорила его уехать из Алеппо, так как даже еду достать было сложно, не говоря уже о бытовых неудобствах: воды и света в их доме не было. В итоге они уехали в Турцию, в Стамбул – там жил их односельчанин.

Как показало время, это было правильное решение: к концу года сирийские власти отбили Алеппо, а граница с Турцией в этом районе стала охраняемой.

У знакомых они жили полгода, при этом и муж, и односельчанин ходили в мечеть, где собирались сторонники ИГ. Из-за ранений супруг Мадины очень ослаб, потому разговоров о том, чтобы вернуться в Сирию не было. Вернуться в Россию также было опасно – из дома давно пришли новости, что он объявлен в розыск. Но удача ему улыбнулась в виде несложной работы: он стал присматривать за мечетью, за что получал небольшие деньги. Их хватало на еду, а одежду можно было брать из той, что жертвовали прихожане. Жили они также возле мечети: здесь как раз была пара небольших комнат для служащих.

Вместе с другими женщинами я готовила для бойцов еду каждый день до родов – такими были мои дни там

Так более-менее спокойно прошло полтора года. За это время к ним в Стамбул успели приехать как его родственники, так и Мадины. Их уговаривали вернуться, но эти разговоры, как считает Мадины, наоборот убедили мужа, что пора возвращаться в Сирию. Осеню 2017 года они приехали в сирийский Идлиб.

«Муж постоянно был злым, ругал каких-то людей из ИГИЛа, надо было только слушать, любое мое слово – он мог ударить, – вспоминает Мадина. – В итоге он со своими друзьями перешли в другую группу, я узнала позже, что это «Хайат Тахрир аш-Шам» (в РФ признана террористической – Даптар). Мы жили в каком-то доме в сельской местности, из удобств дома было только электричество, но свет часто отключали. Через несколько месяцев я узнала, что беременна».

Мадина надеялась, что сможет уговорить мужа теперь хотя бы в Стамбул вернуться. Он обрадовался – «шахид родится!» – но наотрез отказался от предложения жены уехать обратно в Турцию.

«Что я могла сделать? Только покориться его желанию. Медикаменты какие-то он доставал, иногда ходили к какой-то женщине, которая по образованию была врачом, но с мужем приехала сюда. Я не уверена, что она была с опытом работы с беременными, но выбирать было не из кого. Вместе с другими женщинами я готовила для бойцов еду каждый день до родов – такими были мои дни там. Родился сын, назвали Мохаммедом. Муж был счастлив, говорил, что его сын будет расти в свободном шариатском государстве. Через год с лишним я снова забеременела и родила Абубакара», – рассказывает Мадина.

Муж так и продолжал сражаться за «свободное шариатское государство», редко появлялся дома, а если уезжал куда-то, то уже на месяц, иногда на два-три.

В 2023 году его убили в одном из боев. Тело мужа Мадина так и не нашла. Вместе с несколькими другими вдовами и детьми она решила уехать в Турцию – выходить замуж за кого-то второй раз, как это было принято здесь, она не хотела. Потому и уезжала спешно, пока мужчины не озаботились ее будущим.

Нужно принять в тот факт, что психика этих людей совершенно изменена. Сначала совершенно разрушительной идеологией, а потом нечеловеческими условиями существования

Узницы Аль-Холя

«Мы выехали ночью, заплатив водителю крупную сумму денег, – продолжает Мадина. – Через несколько часов нас остановили. Это были асадовские. Они водителя куда-то увели, мне кажется, что они его убили. Увидев, что мы – женщины с маленькими детьми – не представляем угрозы, они нас вытащили из машины, не дали забрать все вещи и посадили в грузовик. Он нас привез в лагерь для беженцев Аль-Холь».

В этом лагере жили десятки тысяч людей, еды не хватало, не ясно было, какие законы работают, вспоминает Мадина: «Наша группа женщин держалась друг за друга. Там постоянно была какая-то суета, мы то и дело слышали, что кого-то уводят на расстрел, что какую-то женщину изнасиловали. Единственное что мы знали, что можно отсюда уехать за хорошую взятку».

Она смогла связаться со своим братом и попросить о помощи. Он собрал нужную сумму – около десяти тысяч долларов, деньги дал и отец покойного мужа Мадины.

По ее словам, она провела в лагере где-то недели две: «Там некоторые люди месяцами и годами живут, женщины с Кавказа там есть тоже, от которых родные отвернулись – тоже много месяцев живут. Уехали вместе с мужьями, а в итоге остались вдовами с детьми. И никому они не нужны. Мне повезло, что мои родственники быстро собрали деньги и брат приехал за мной».

В заявлении брата Мадины в правозащитную организацию, работающую на Северном Кавказе (в интересах героини публикации мы не называем НКО), почти десять лет из ее жизни сложились в пару страниц текста.

В конце говорится, что «сестра живет с детьми в Стамбуле, она хочет вернуться домой в Дагестан, но мы опасаемся, что ее могут посадить».

За что могут посадить женщину, которая никогда не принимала самостоятельно ни одного важного решения в своей жизни? С детства она знала, что у нее есть хозяин, который распоряжается ее жизнью. Сначала это был отец, потом – муж. Исполнять их волю – было прямой обязанностью Мадины. Другой жизни она не знала.

Молят о помощи много лет

С течением многих лет в лагерях для беженцев в Сирии вырастают целые поколения детей, комментирует режиссерка-документалистка Евдокия Москвина. Благодаря ей пять чеченских девочек удалось вывезти из одного подобного лагеря.

По ее мнению, десятки женщин хотят вернуться: «Они очень хотят вернуться, и они просят о помощи, молят о помощи уже много лет. Мне кажется, что государство должно им предоставить какой-то процессуальный адекватный ответ. То есть, например, это может быть какие-то суды, которые в зависимости, в соответствии с законом, как-то решат их, оценят их участие в незаконной деятельности и по закону либо осудят их, либо осудят с отсрочкой до достижения детьми определенного возраста. Наше государство предпочитает закрывать на это глаза и делать вид, как будто нет человека, нет проблемы. Нам даже сложно представить, через что они проходят и как они живут. И это длится годами. Это не месяц, не год, а годы!».

У европейских стран та же проблема, продолжает собеседница: «Например, Франция вывозит своих женщин, детей активно вывозит, всех детей-сирот практически уже вывезли, женщин тоже стараются вывозить, за ними потом ведется определенная работа. Конечно, гражданок Франции гораздо меньше, государству легче обработать всех, кого они возвращают. Под «обработать» я подразумеваю работу с психологами, с психиатрами по возвращению к более-менее адекватному состоянию. Может быть, «адекватное» – не очень подходящее слово, но нужно принять в тот факт, что психика этих людей совершенно изменена. Сначала совершенно разрушительной идеологией, а потом нечеловеческими условиями существования на долгие-долгие годы».

Москвина обращает внимание и на то, что есть дети, которые выросли в лагере и даже не знают мирной жизни, «как бы цивилизации», не знают, как есть со стола, например, не знают, что такое зеркало. «И это не преувеличение: действительно, героиня моего фильма, девочка, не знала, что такое зеркало», – сетует режиссерка.

Она считает, что даже в тюрьмах женщинам будет лучше, чем в лагерях: «Они будут хотя бы знать, что через десять лет их участь изменится, и у них будет надежда».

Наверное, среди них есть и те, кто действительно уезжали воевать за ИГИЛ, но большинство же – просто обманутые мужьями послушные жены

Акт милосердия

Правозащитница из Дагестана Светлана Гаджиева отчасти согласна с Москвиной: «В сирийских лагерях остались женщины, у которых нет родных, либо они отказались от них. Либо у родственников попросту нет денег, чтобы вытащить женщину. В этих лагерях условия чудовщиные. Если женщины вернутся обратно, особенно с детьми, которых, как правило, два-три, то хотя бы у детей, что будут жить с семьей, пока мама отбывает срок (тоже в лучших условиях в сравнении с лагерем), будет нормальное детство. Это очень жестоко так рассуждать, я считаю. Но государство не хочет менять отношения к этим женщинам».

В 2018 году Совет по правам человека при главе Чечни озвучил, что в Сирии находятся несколько тысяч женщин из России, вывезенных мужьями. Годом ранее в РФ вернулись около 90 женщин из лагерей как в Сирии, так и в Ираке. Некоторых из них приговорили к тюремным срокам. Например, дагестанка Загидат Абакарову, обвиняемая в участии в незаконном вооруженном формировании, была осуждена на восемь лет колонии общего режима, но с отсрочкой – пока ее ребенку не исполнится 14 лет. Аналогичные приговоры были вынесены и в отношении других жительниц республики.

По оценкам правозащитников, с которыми общался Даптар, невозможно точно сказать, сколько именно на сегодня российских женщин остается в сирийских лагерях. Некоторые, ссылаясь на внутренние исследования, говорили о нескольких сотнях, другие называли цифру в пару тысяч. Программа по возвращению женщин действительно остановлена – и не ясно, почему.

«Ее необходимо возобновить, конечно, – уверена правозащитница Гаджиева. – Эти женщины, давайте будем честны, не сами выбирали этот путь. Наверное, среди них есть и те, кто действительно уезжали воевать за ИГИЛ, но большинство же – просто обманутые мужьями послушные жены. А что они могли сделать? Легко рассуждать, что могли уйти от мужа, убежать, в полицию пойти. Но факты сегодня таковы: они есть. И государство обязано заботиться о своих гражданах. Сделайте им документы все, решите все на высоком уровне. Верните их, работайте с ними, научите их как жить в мирных условиях, покажите милосердие, в конце концов».

Ханика Магомедалиева