Злата живет в маленьком чешском городе и старается забыть, что когда-то у нее было другое имя и другая жизнь. В которой было много горя и очень мало любви и заботы. А еще у нее не было отца. Он умер совсем недавно, и Злата пишет ему письмо. Отцу, которого никогда не было.
– Когда мне позвонили из Дербента, я не поверила.
Слушала голос дальней родственницы, который как сквозь вату пробивался, и думала, что не может быть. И как же они меня спустя тридцать с лишним лет нашли, и главное – зачем? И вот реакция моего организма на слово «Дербент» – она меня саму удивила. Я уже немолодая женщина, мне пятьдесят лет, а все равно как будто ноги дрожат и дышать не могу.
На самом деле – не Дербент. Другой город, но не называю его. Не хочу я опять это болото колыхать, у нас же все знают обо всех. Так что ни город, ни республику, ни даже свое имя не скажу. Тем более, что я его давно поменяла на чешское – Злата.
Я Злата. У меня чешская фамилия, чешский дом, чешские муж и дети.
А свое прошлое я старалась забыть много лет.
Спасибо тебе за это, отец.
Папой я тебя называть не могу. Папа – это же родное что-то.
Моя мама умерла, когда мне было два года. Говорили, что от больных с детства почек. Но я с подростковых лет убеждена, что ее избил отец и что она умерла от побоев. Не знаю, правда это или мои фантазии, и не узнаю правды никогда.
Но тогда никто не знал, что плохие родители – это не только про отсутствие визитеров и нестиранное белье у ребенка
Потом были четыре мачехи, трех первых я не помню, а четвертая была настоящая мачеха. Она с тобой, отец, задержалась рядом надолго, потому что была такая же злая, как и ты. Ты ее лупил, конечно. Но она как-то всегда выправлялась. И даже родила тебе сына, которого ты так хотел. А еще у нее был свой сын. На восемь лет старше меня, и я когда вспоминаю его, меня как будто заживо хоронят. Мне хочется кричать в эти моменты, потому что я помню его липкие руки в своих трусах. Его мерзкие грязные пальцы.
Я так прожила четыре года. В уверенности, что если я расскажу об этом хотя бы кому-нибудь, то сын мачехи меня убьет как обещал. Тебе, отец, на меня было наплевать. Ты меня не замечал – ни добрым словом, ни плохим.
Я была в семье ниже кошки по положению. Кошка мурлыкала, и ты ее мог погладить. Меня – никогда. Называл полным именем, а оно у меня длинное и строгое, обычно девочек с таким именем ласково зовут уменьшительной версией.
А еще у меня больные почки. Наследство от мамы. И я подолгу лежала в больнице с трех лет. Одна. Меня даже не навещал никто – у тебя родных близких не было, да и у мамы тех, что жили бы поблизости – тоже.
Я помню, как сама себе стирала и сушила белье на батарее. В больницах я проводила много времени. Но это было ничего – там обо мне заботились медсестры. Жалели меня, шептались, что семья вообще ко мне не ходит и знать не хочет. Сейчас меня, наверное, забрали бы соцслужбы. Но тогда никто не знал, что плохие родители – это не только про отсутствие визитеров и нестиранное белье у ребенка. А еще – в больнице никто не мог прижать меня к стене и лапать.
А потом приехала моя тетя и забрала меня. Не совсем моя тетя, тетя мамы, но я ее так называла. Она увезла меня в Питер, и мы с ней жили вдвоем в ее квартире – мне было десять, и я все время мерзла там, но я была счастлива. Просто летала, делала всю работу по дому, и тетя говорила всем: «Не ребенок, ангел».
Ты, отец, был против того, чтобы я уезжала. Но не потому, что скучал бы по мне. Говорил жене, что в большом городе все женщины как проститутки вырастают. А мачеха была за, конечно. Но она хитрая была, сказала отцу, что тетка мне может квартиру в Питере оставить, плохо разве? У нее, видимо, тогда уже эта идея была – сына на мне женить. Но я это потом поняла.
Тете я тоже не рассказывала ничего. Думала, что теперь все хорошо будет. Но когда я была в десятом классе, то тетя заболела и ничего сделать было нельзя. Мачеха начала звонить каждую неделю, чтобы спросить, как себя моя опекунша чувствует. И намекала, что сына отправит мне помогать, если нужно.
И вот я тогда все поняла и рассказала тете. Все полностью, всю правду. И она, знаете, она необычная была, тетя Айша. У них с моим дедом были разные матери, и ее мама была эстонка, и именно мама ее растила. Поэтому у нее никогда представлений вот этих наших кавказских не было, хотя она с братом своим была очень дружна. И когда я ей все рассказала, то она была уже такая слабая, что не могла даже плакать, но голова у нее работала хорошо. Она для меня сделала все, моя тетя Айша. Квартиру продала своей подруге. С условием, что пока тетя жива, мы тут живем.
А за эти деньги мы с этой же подругой, тетей Оксаной, поехали во Львов и тихонько купили квартиру во Львове на мое имя. Мне как раз 18 исполнилось – я из-за больных почек один школьный год пропустила. Тетя сказала – в Москве отец ее найдет. Пусть будет Украина, тогда уже отдельное государство. И тетя все продумала, она такая сильная была. Умирать ушла в больницу. В тот день, когда ее не стало, тетя Оксана посадила меня в самолет до Киева. Там меня встретила ее сестра и посадила на поезд до Львова.
У меня были деньги с собой и шкатулка с мамиными драгоценностями. Там много было. Плохие драгоценности, так их тетя называла, потому что мамин отец, тетин брат – он был в НКВД. И дома были украшения – старинные. Крест был с большим рубином, бриллиантовые серьги, жемчуг настоящий. Их прятали, не носили. Понимали, что чужие. И ты, отец, ничего о них не знал, потому что твой тесть тебе не доверял и оставил незамужней сестре на хранение. И я несколько лет на этом жила, продавала потихоньку. А потом полегче стало – закончила институт, нашла работу.
«У нас был дед? А почему мы ничего о нем не знали?». И я совершенно спокойно ответила: «Потому что у меня не была отца, вот почему»
Иногда лежала в своей квартире львовской и думала – как там все? Как все злились, когда поняли, что нет ни квартиры, ни меня? Но узнать не пыталась. Пыталась забыть. И мне это почти удалось, отец. Мне удалось забыть, что где-то живет отец, которому до меня нет дела, мачеха, которая развлекалась тем, что больно щипала меня за спину, ее сын, из-за которого я долго боялась даже встречаться с мужчинами. Конечно, я в порядке. Я психотерапевт с медицинским образованием, у меня муж – преподаватель физики в университете, у меня три замечательных сына и красивый дом в спокойном чешском пригороде.
Но даже сейчас, в кошмарах, я чувствую жадные пальцы в своих трусах и мокрые губы на своей груди. Я психотерапевт с непролеченной травмой. Я знаю, что это неправильно, и с точки зрения профессиональной. Но пока я ничего не могу с этим поделать. Но может быть это письмо станет первым шагом к моему окончательному выздоровлению.
Когда мне позвонили из Дербента, чтобы сообщить, что ты при смерти, я была дома со старшим сыном. Стояла с трубкой у уха и смотрела на снег, который лежал на елке в моем саду. Двоюродная племянница отца скороговоркой пересказала мне новости за тридцать лет, и большинство имен я просто не помнила. Но одно помнила хорошо – имя сына мачехи. Он умер.
Мой абьюзер номер два умер.
Мой абьюзер номер один умирает.
Знаешь, отец, я впервые почувствовала себя полностью счастливой.
Эта странная улыбка на моем лице, наверное, взволновала моего сына. «У нас был дед? А почему мы ничего о нем не знали?». И я совершенно спокойно ответила: «Потому что у меня не была отца, вот почему». Тебя не было, отец. И не только для меня – твой долгожданный сын тоже умер от наркотиков в 18 лет. Скорее всего потому, что у него тоже не было отца.
Мой сын спросил меня, не хочу ли я поехать на похороны. И предложил поехать вместе, потому что нужно ставить точку. Я посмотрела на своего старшего ребенка, на его проколотое ухо, на розовую мелированную прядь волос и посмеялась про себя. Нет, тебя я туда точно не повезу, сынок. И мне там делать нечего.
А точку я поставила давно.
Потому что у меня нет отца, отец.
Записала Загра Магомадова
DAPTAR 