…Она собиралась просто сходить в парикмахерскую. Ничего экстраординарного. Остричь секущиеся кончики волос. Даже не потому, что так уж сильно секутся, а чтоб почувствовать – это ее волосы. Ее тело. Ее руки и ноги. И жизнь ее. Во всяком случае, может такой стать. До парикмахерской, которую ей вчера специально показали – вот тут поворачиваешь направо, тут прямо – было всего минут пять неспешным шагом. Но она туда не добралась.

«Я вышла из подъезда еще такая радостная, уверенная вроде в себе, я была далеко от места, которое когда-то звала домом, уже третий день, как убежала, и с каждым днем уезжала все дальше. Но вдруг на меня обрушилось осознание, что вот, я тут стою, я здесь, но в любой момент могу оказаться снова в моем селе. Мне казалось, что вот люди на меня как-то так смотрят, что среди них обязательно найдется кто-то из моих родственников или знакомых родственников, что меня схватят сейчас и вернут обратно».

Она развернулась и бросилась назад – скорее, скорее в подъезд, в квартиру, и дверь закрыть на все замки. От мамы, от родственников, от страшных «сороковок», от всех, кто какое-то касательство имеет к ее селу и вообще к Дагестану.

«Жизнь оставляла желать худшего…»

Захрат (имя изменено из-за соображений безопасности) родом из большого селения в Карабудахкентском районе Дагестана, в 60 километрах от Махачкалы. Некогда оно ассоциировалось с боевиками и терроризмом, но с 2011-2012 года жизнь в селе вроде бы вошла в мирное русло. До недавнего времени на въезде в село стоял шлагбаум, все «чужие» машины фиксировались, а водителей спрашивали к кому и по какой надобности едут. А по селу ходили «сороковки», нечто среднее между народной дружиной и шариатским патрулем.

В интервью от 2015 года житель села Магомед Таймазов рассказывал: «В декабре 2014 года мы создали дружину, «сороковку». Туда входят 70 человек – проверенных молодых ребят из семей с хорошей репутацией. Они досматривают машины на въезде и вообще следят за порядком в селе. Кроме того, у нас около 300 человек в резерве, готовых по первому зову собраться. А название – это дань традиции. Во времена наших дедов, прадедов тут всегда был отряд из сорока всадников. Они ежедневно объезжали земли джамаата и держали все под контролем».

Шлагбаум некоторое время назад сняли, но «сороковки» остались. В отсутствие явной террористической угрозы функции их несколько переменились, а внимание сосредоточилось на «правильном воспитании молодежи». В особенности девушек.

«Они по ночам как-то или поздно вечером ездят и смотрят, кто гуляет, зачем, куда, – рассказывает Захрат. – Могут остановиться спросить, типа, чё ты, чья ты дочь, чей ты сын. Хотя у мужчин обычно не спрашивают, типа, парень идёт и идёт, бог с ним. А если девушка одна, да еще и вечером, то это вызовет большое количество вопросов. Очень строго за женской нравственностью следят».

В школе, где училась Захрат, «сороковок» боялись, рассказывали страшные истории расправ над нарушителями «исламской морали» и даже убийство директора школы  Магомед-Али Исмаилова приписывали им. Дескать, кто-то увидел, как он подвозил домой свою заместительницу и истолковал это по-своему.

«Я тогда классе в седьмом училась, – вспоминает Захрат. – Эту женщину заперли дома, никуда не выпускали, а потом кто-то заявился прямо домой к директору и на глазах беременной жены и маленькой дочки его и убили. Зарезали. Все говорили, что это сделали «сороковки»».

Один из учителей Захрат состоял в «сороковках» и, разумеется, в ее школе тщательно следили за тем, что и кому девочки пишут в телефонах. Их отчитывали, если во время перемены они выходили из школы.

«В магазин что-то купить поесть, в туалет даже. Нам буквально дышать нельзя было. Если кого-то ловили на переписке с мальчиками и на пересылке даже совершенно невинных фотографий, «сороковки» отвозили их к отцам. И там уже либо отец избивал девочку, либо сами «сороковки». Телефоны – это отдельная головная боль, перед первым побегом правозащитники мне посоветовали купить телефон, но для нашего села это невозможно. Если бы я пошла в магазин, все бы узнали и тут же доложили бы матери», – рассказывает Захрат.

Большая семья, по ее словам, дружной не была. Слишком много взаимных претензий, склок и недопонимания. Но случалось и такое, что выходило за рамки рядовых семейных скандалов.

Во время одного из бурных объяснений с мамой Захрат услышала, что ее родной дядя убил свою дочь: «Вообще изначально все говорили, что Асият покончила с собой. А у меня были попытки к суициду, потому что жизнь моя оставляла желать худшего. И мать после одной из моих попыток кричала, мол, у нас суицидников не было, ты не смеешь нас позорить. Я говорю – «А как же Асият?». И мама отвечает: «Вообще-то её убил твой дядя». Он то ли её отравил, то ли ещё что, но всем сказали, что суицид, что она была не в себе. Потом моя кузина Кавсарат рассказывала, что видела, как Асият обмывали, видела следы борьбы на её теле, что она была вся в синяках, исцарапанная и её платье было порвано спереди. Будто кто-то рванул изо всех сил. Но экспертизу никто не проводил, её сразу же похоронили».

Опекунская сиротка

До определенного времени никаких ссор с матерью у Захрат не было и быть не могло. Она из кожи вон лезла, чтобы заслужить уважение матери, чтобы та похвалила, приласкала. Захрат была отличницей, участвовала во всех олимпиадах и главное – никогда ничего не просила. «То есть, мне сказали, что надо делать, я это делаю. Молча. Максимум я могла книжку у нее попросить», – говорит она. Отчасти это было продиктовано страхом перед маминым гневом, та очень быстро выходила из себя, начинала кричать. Но в большей степени, потому что она мать жалела.

«Матери моей слегка за 50, жизнь у нее, как она рассказывала, была дрянная, – продолжает Захрат. – Она с детства работала, в селе тогда ни воды теплой, ни газа не было.  Она с утра шла за водой, дрова колола. И дом строить помогала дяде, много всего она делала. Но ее мать, моя бабушка, никогда не ценила, то, что она так много работает, а старшие братья ею помыкали. И у матери было всегда такое неутоленное желание угодить всем. Чтобы заметили, оценили, благодарили. Если человек в ответ не делал для нее столько же, говорил, извини, не могу, она начинала истерить, кричать, плакать и прямо ненавидеть его.  Мне ее сейчас даже жалко.  У нее было четыре старших брата, и они не разрешили ей доучиться. Окончила десять классов, всего с двумя четверками, но ее из школы забрали, мол, тебе не надо, тебя будет муж содержать. Первый муж матери умер, она с дочкой, моей сводной сестрой осталась одна, вышла замуж во второй раз, за моего отца. Но он, когда мне было всего семь лет, умотал куда-то, оставив ее одну с детьми и долгами. И она выкручивалась, как могла. В том числе и через отказ от детей. Я ж официальная «опекунская сиротка»».

По распространенной в Дагестане практике, заплатив «нужному человеку», родители Захрат оформили бумаги и были лишены родительских прав, а официальным опекуном стал дядя Захрат. Ни у кого из сельчан такое решение ни вопросов, ни осуждения не вызвало. Всем все понятно: если есть пособия сиротам, то почему бы его не получить? Для Захрат это обернулось даже некоторыми бонусами: «Обидно, конечно, но с другой стороны мне позволили окончить школу и даже поступить в университет в Махачкале. Если бы я не училась, денег бы матери не давали, я часто слышала, как она говорит об этом».

А так семья продолжала жить, как жила. Отец где-то в Москве, а семья Захрат в одном доме с семьей ее дяди.

«Ни с братом, ни со старшей сестрой у меня доверительных отношений не было, я сейчас ужасно об этом жалею, – признается она. – Сестра к себе не подпускала, может, из-за того, что у нас разные отцы. А брат… У него подростковый период, и характер немножко сложный, мать одновременно ему разрешает очень многое, но при этом и давит на него, заставляет учить Коран. Брат хотел стать учителем истории, еще киберспортсменом, но мать все это на корню обрубила. По-арабски я и он умеем только читать, но перевода не знаем, смысла не понимаем. Он 300 страниц арабского просто заучивает, потому что у нас считается, что если ты наизусть выучил Коран, то вообще без вопросов попадаешь в рай и можешь с собой забрать еще 40 человек. И вот она надеется, что он станет хафизом, чтецом Корана, и заберет ее с собой в рай».

Чтению Корана Захрат училась у подруги матери. Порядка трех лет ходила, занималась. Еще ходила в медресе с другими девочками. Читать нужно было без запинки, если где-то ошиблась – начинай с самого начала, а то это будет считаться оскорблением и священной книги, и самой религии.

Захрат научилась бойко читать на арабском, по-прежнему не понимая ни слова. Через какое-то время после завершения учебы в гости зашла подруга матери: «Твоя дочь такая расслабленная, всего лишь учится в школе и больше ничего не делает. Пусть снова ходит, заново повторит все». И Захрат снова отправили в медресе. Вопреки материнским и общественным ожиданиям учение привело к обратному результату. Захрат все сложнее было принимать постулаты религии. А где-то лет в 15 она осознала себя атеисткой: «Моя мать постоянно говорила, что даже если ты хороший, замечательный человек, но не веришь в бога, ты будешь пылать в аду. Но мне не нужен был такой страшный и злой бог, я не могла заставить себя в него верить».

Но она бы согласилась и на третий круг обучения в медресе, если бы от нее отстали, если бы не требовалось все время притворяться, кивать, говорить, что уповает на Аллаха и делать вид, что верит и в рай, и в ад. И в джиннов тоже верит.

Клубника и джинны

Одинокая девочка в большой семье. Девочка, которая ни с кем не могла говорить откровенно, поделиться сомнениями и странным, трудно поддающимся определению чувством – вина, восторг и ужас одновременно – которое пришло к ней, когда ушла детская не рассуждающая вера в существование бога.  О таком никому и не скажешь, это было хуже и опаснее, чем купленный тайком телефон или переписка с мальчиками. Мать что-то такое чувствовала и вздыхала «трудный ребенок».

А потом случилась эта история.

«Мать купила очень много клубники, – рассказывает Захрат. – Я один день вот только ею и питалась, и она мне надоела. И назавтра мать такая заходит – «Ты почему клубнику не съела? Я тебе сказала съесть». Я говорю – «Ну, я наелась, все, спасибо большое». И тут она выходит из себя, кричит, что я только и желаю насолить ей, не сделать то, что она хочет, возражаю только для того, чтобы ее разозлить и вообще я плохая дочь. Мне даже немного жалко ее стало, я понимала, что картинка, где она прекрасная мать – видите, сколько дорогой ягоды для дочки купила, ничего не жалею, как она уминает за обе щеки?! – разрушилась, но это не в первый раз такое было. Так было всегда. Мать тебя одаривает и даже если тебе это совсем не нужно, не нравится, ты должна под ее взглядом все это съесть, все надеть, быть безмерно счастлива и благодарить, благодарить. Но ей все равно будет мало…».

Не съеденную клубнику мать расценила как очередное злостное непослушание дочери, а такого, по ее мнению, быть не могло без участия джиннов. У матери уже был и собственный опыт «излечения»: один из экзорцистов, Ибрагим из селения Нижнее Казанище изгонял из нее как-то зловредные инфернальные сущности. Правда, по словам Захрат, это никак не сказалось на ее характере, мать по-прежнему оставалась гневливой, и приступы, когда она начинала краснеть и говорить толком не могла, а только мычала и хрипела, тоже не прекратились.

Так для Захрат началось хождение по экзорцистам. Первого мать привела в июле. Магомедали, по прозвищу Бабахан, был их односельчанином.

«В тот день у меня был устный экзамен по английскому, – вспоминает Захрат.  – И я была никакая вообще. Рано встала, да толком и не спала, нервничала очень. Где-то в девять приходит этот Бабахан. Мать говорит, мол, иди ложись, мы просто почитаем молитвы. Ну, я легла, мои глаза чем-то накрыли. Накрыли и остальное тело. Бабахан положил руку мне на глаза и начал читать аяты из Корана. Все было нормально. Но потом он начал говорить с джином, который, якобы, во мне сидит. Типа, я тебя достану! Тут я уже занервничала. Потому что, когда мне было лет пять, я видела, как мою сестру ее первый муж бил, он ее придушивал и колотил головой об стенку. И у меня появился какой-то страх перед мужчинами. А тут еще он что-то сказал матери, и я почувствовала, что меня начинают бить по ногам. Мать потом говорила, что била меня руками, но я-то чувствовала, что это палка. Мои ноги начали дрожать, их подбрасывало. А Бабахан принялся втыкать пальцы мне в живот и под ребра, там синяки остались. Это длилось около двух часов и закончилось, потому что у меня началась истерика. Не столько из-за боли, сколько из-за того, что меня держали, что-то делали со мной, мучили меня и я была абсолютно беспомощна, ничего не могла сделать, никак себя защитить».

Был после Бабахана еще какой-то дед, к которому Захрат завезли обманом – сказали, что будут делать ей хиджаму, спускать «плохую кровь», но тот ее особо не мучил, пару раз легонько ударил по коленкам и сказал, что никаких джинов в ней нет.

Но самый «жесткач», рассказывает Захрат, был в Нижнем Казанище у того самого Ибрагима, что «лечил» ее мать. Присутствие джинов Ибрагим обнаружил сразу же – сказал: «Вижу, что есть, потому что у тебя глаза бегают». И, потыкав крепкими пальцами девушке в живот и под ребра, принялся давить на глаза.

«Я думала, что ослепну, мне было адски больно и я начала вырываться, – рассказывает Захрат. – Но мой дядя взял меня за руки, мать за ноги, а этот мужик все давил мне на глаза и кричал – «Как тебя зовут, демон?!» Я кричу свое имя, я кричу, что это я. Он не верит. На какое-то время от боли и ужаса я будто бы потеряла сознание. Когда пришла в себя и открыла глаза, я еще несколько минут ничего не видела, только пятна какие-то плавали. Но я поняла, что мне больше нельзя бегать глазами, мне нужно расслабиться, чтобы выжить, чтобы меня не трогали. Он еще несколько раз повторил процедуру и мне пришлось всю себя собрать, все силы, чтобы вытерпеть, не кричать, не вырываться. И тогда он сказал – «Все, один демон был, больше нет, можете ее увозить»».

Мать была не очень довольна, что только один. Из нее-то Ибрагим изгнал целых 20 джиннов, и она этим немного даже гордилась. А Захрат поняла, что будут новые экзорцисты и снова крепкие руки родных станут удерживать ее, рвущуюся прочь и выкрикивающую «Захрат, меня зовут Захрат!»…

Дюма, семья и «охана»

Поначалу спасали книги. На чердаке Захрат нашла целый сундук отцовских книг, по большей части французских романов – Эжен Сю, Себастьян Жапризо, Александр Дюма. Перечитав все, она стала просить у мамы новые. Та была не против. Лишь бы дочь сидела дома и не переписывалась с мальчиками.

Захрат читала запоем, все подряд, все жанры, классику и современные. Это помогало убежать от того, что ее окружало, она представляла, что находится где-то далеко-далеко. Что ее здесь нет.

«Как выжить, если находишься во враждебной среде, если все время нужно притворяться, врать и ни о своих сомнениях, ни о чем ни с кем нельзя говорить? Я начала себя резать. Слышала, что если организм повреждается, то мозг начинает вырабатывать эндорфин, окситоцин, чтобы облегчить боль физическую», – рассказывает она.

У нее были большие очень острые китайские ножницы. Но в какой-то момент маленькие порезы перестали давать нужный эффект, а чернота вокруг нее сгустилась, не оставив никаких надежд, и она решила, что нужно идти до конца. Зашла в кладовку, там не было замка, она просто прислонилась к двери, и сделала разрез поглубже. Зашел брат, увидел ее всю в соплях, в слезах, с кровью, позвал мать. Та не столько испугалась, сколько рассердилась, принялась кричать: «Хочешь нас опозорить?»…

Вторая попытка пришлась на 16-й день рождения. Но тоже сорвалась. В ванную, где она закрылась и даже уже воду набрала, чтобы в воде, чтоб не так больно и страшно, срочно кому-то понадобилось. В дверь принялись колотить. Если бы она не вышла, домашние забеспокоились бы, оставаться одной ей было нельзя. Даже в ванной. Даже в туалете. Еще два раза она собиралась все закончить, но не смогла. И не только потому, что струсила. Но и из-за подруг. Они никогда не виделись, только списывались по интернету. «Если бы не их поддержка, – признается Захрат и в первый раз за весь разговор еле сдерживает слезы. – Я бы уже давно покончила с собой от отчаянья и тоски».

Каждый раз, когда она решала, что вот сейчас буду уже наверняка резать, она писала им, чтоб поговорить напоследок и каждый раз ее удерживала мысль, что она, любит этих людей, хочет увидеть их вживую, хотя бы раз обнять и чтоб они вместе пошли тусить: «Я называла их «охана», это из мультика. Вроде на Гавайях так называют семью, когда родство не по крови, а по сердцу. По общей душе».

Классе в девятом стало ясно, что книги уже не спасают, что ей никуда не деться, что всю жизнь придется притворяться. Ей говорили, что насильно замуж не выдадут, но она понимала – врут. Так же, как врали, что сможет поступить, куда хочет, заниматься, чем хочет. Она мечтала о тайском боксе, ее куда-то запропавший отец был профессиональным бойцом, в детстве учил ее младшего брата драться, тому было неинтересно, а она, наоборот, смотрела во все глаза, слушала. У Захрат была какая-то надежда, что после окончания школы ей позволят уехать к отцу в Москву, но это была хилая надежда.

«Я уже твердо понимала, что надо драпать, – смеется Захрат невесело. – Но не знала, как».

Побег из «Сирийской кухни»

Когда Захрат связалась с одной кавказской правозащитной группой, у нее уже был план: «Мол, попрошу мать взять меня с собой в Махачкалу, отпраздновать сдачу экзаменов. И оттуда из любимой кафешки матери «Сирийская кухня» выскользну на улицу. Мне сказали – «Хорошо, там тебя уже будет ждать такси, доедешь до такого-то места, там тебя подберет наш человек с новым телефоном, деньгами и одеждой и переправит дальше»».

Только все сорвалось.

Захрат нервничала, все время возилась с телефоном – стирала переписки, удаляла фото. Мать это заметила и когда девушка выскользнула из кафе, бросилась за ней.

«Я прыгнула в такси, кричу – «Езжайте!», – вспоминает Захрат. – Но мать бросилась на капот, потом распахнула дверцу, села в машину, стала хватать меня за руки, бить, царапать, ругаться. Я кричала – «Я не хочу с тобой быть, я вообще атеистка!» Просила таксиста вызвать полицию, он отвечает типично по-дагестански – «Ты зачем мать обижаешь?» Мать позвонила своим братьям, сказала – «Зовите всех, Захрат пытается сбежать». Меня повезли в село. Через час приехали полицейские из Карабудахкента. Им позвонили, рассказали всю историю, боялись, что меня убьют дома».

Двое полицейских расспрашивали ее со скучающими лицами, даже упоминание про убитую собственным отцом кузину их не слишком заинтересовало. Мать смеялась, говорила им на русском, мол, придумала девчонка, а Захрат – сквозь зубы на даргинском: «Если не заткнешься, у нас у всех будут проблемы, у тебя в том числе».

В участке, куда их с матерью повезли, Захрат под диктовку написала объяснительную, дескать, все это недоразумение, никто ее не мучил, не бил и убить не грозился.

Затем старший по званию, которого все звали Джамал, отобрал у нее телефон, выставил всех из кабинета и провел с девушкой воспитательную беседу.  Пообещал переломать ноги, если еще раз попробует сбежать и сказал, что поставил на ее телефон специальную отслеживающую все разговоры и переписки программу. И что будет заезжать к ним, проверять.

Слово сдержал, приходил, требовал показать телефон, проверял переписки, фотографии, смотрел, на какие сайты она заходит.

Обретение отца и дело о наркотиках

Не будь этой истории с опекунством и выплатами, что полагались Захрат как «сиротке», ее после попытки сбежать просто заперли бы дома или выпихнули поскорее замуж. Но деньги терять было очень обидно и ей позволили поступить в махачкалинский педуниверситет на факультет иностранных языков. Формально она училась очно, но мать как-то хитро договорилась и Захрат дозволялось появляться только на сессии. Но главное приехал отец и забрал ее в Москву. 

«Я ему призналась, что атеистка, что устала притворяться, что меня таскают по разным экзорцистам, что мне тут плохо и я не хочу жить, – рассказывает Захрат. – Мне показалось, что он меня пожалел. Первое время он разрешал мне ходить без платка, хотя был очень недоволен. Но я не замечала, была окрылена, что вот, вырвалась».

Чтобы не сидеть у отца на шее, она устроилась официанткой в «Шоколадницу», работала по 8-10 часов в день. Месяца не прошло, она не успела забрать первую свою зарплату, как позвонила мать. Сказала, приезжай, тут какая-то неразбериха с документами. Захрат взяла три дня отгула на работе, и они полетели. Добрались до села уже ближе к вечеру, сели ужинать и тут в дверь постучали. Двое в гражданском спрашивали отца. Тот вышел сразу, будто ждал.

«Корочку», которой помахали у Захрат перед носом, она даже не рассмотрела, поняла только, что ни в какую Москву она не летит, потому что отца подозревают в перевозке больших партий наркотиков, а она проходит по делу то ли как свидетель, то ли как соучастница, но в любом случае телефон и паспорт у нее изымают и вот подписывай бумажку о невыезде. Минут через десять они ушли, отца увели с собой, а она осталась раздавленная, ничего не понимающая, кроме того, что снова очутилась там, откуда бежала.

Поначалу плакала, страшно переживала за отца, представляла его в тюрьме. А потом зародились подозрения. Во-первых, никакие следственные действия не велись, не было обыска, никто ее никуда не вызывал, а во-вторых…

Тот самый экзорцист из Нижнего Казанища в свое время сказал матери, что Захрат нельзя спать одной, а то к ней обязательно придет джин, будет рассматривать, трогать и после этого она не сможет выйти замуж. И ее укладывали в проходной комнате, где даже дверей не было, только занавески. Из этой комнаты было хорошо слышно, как мать говорит по телефону. Говорила она с отцом, ворчала, что устала дожидаться, когда он выйдет на работу, а еще, чтобы он вернул ей деньги. Судя по ее репликам, он возражал, говорил, что сейчас расходы большие и вообще его могут оштрафовать.

«Где оштрафовать? В ИВС? В тюрьме? Где он вообще, что может «пойти поработать» и вернуть матери деньги? Я уверилась, что все это был спектакль, что мать никуда меня от себя не отпустит, пока за мою учебу платят деньги, а потом либо посадит дома, либо выпихнет замуж, за кого сочтет нужным. Значит, нужно снова бежать», – рассказывает девушка.

Второй побег

После некоторого затишья все опять стало плохо. Снова начались крики, подзатыльники, оскорбления каждодневные. В университете начались проблемы: видимо, денег, что мать дала за свободное посещение занятий, оказалось недостаточно и дома решили, что Захрат все же будет ездить в Махачкалу, как и другие студентки. В шесть утра ее ждала машина: водитель был из их села, таксовал и каждое утро забирал с собой в город односельчан, а во второй половине дня привозил обратно.

В самом университете за Захрат приглядывала подруга матери, она там работала.  Как-то девушке стало нехорошо, она не пошла на первую пару и тут же позвонила мать – «Где ты? Почему не на парах?».

В том же университете учились и другие девочки из их села, и Захрат помнила: любое ее действие фиксируется, контроль никуда не делся: «Я чувствовала, что меня обложили со всех сторон, будто я никуда из села и не выезжала. Единственное время, о котором я могла сказать, что оно мое, была перемена с 11:50 до 12:30. Так что, когда я снова связалась с правозащитниками, именно это время и выбрала для побега».

Сердце у нее с утра колотилось, как бешеное. Она старалась, чтобы мать ничего не заподозрила, чтобы все было, как обычно. Собралась, села в машину, поехала в университет, сидела там на парах и думала, что ничего этого, и села своего она больше не увидит. А если все же увидит, значит, ее опять поймали и жизнь, считай, кончена…

Вещей у нее с собой почти не было, из документов только – студенческий. Паспорт мать спрятала. Денег – с трудом накопленные 5 тысяч.  В 11:50 она вышла из универа, села в ожидавшую ее машину и началась ее дорога.

Первый раз она смогла более-менее выдохнуть, когда выехала за пределы Дагестана. Затем были еще машины, электрички, автобусы, города. Да, она не была одна, ее поддерживали. Сначала одна правозащитная группа, затем кризисная группа «СК SOS», которая выстраивала логистику, обеспечивала эвакуационную, медицинскую, социальную, бытовую и юридическую поддержки.

Но все равно было страшно, тяжело, накрывали одиночество и паника. И везде она сначала чувствовала себя освободившейся, а потом накатывал ужас, и в каждом встречном видела кого-то из родни, из их села. Тогда ей хотелось забиться в угол, сделаться маленькой, незаметной, не быть вообще. И она бежала прятаться, как тогда с парикмахерской.

«Я не знаю, когда это закончится, – говорит она. – И смогу ли я с этим выстроить жизнь, о которой мечтаю. Я бы хотела учиться. Бесконечно учиться. Я хочу несколько высших образований. Я очень голодная до знаний, до впечатлений. Я хочу себя во многом попробовать. Начать кататься на мотоцикле. Научиться вязать. Или прыгнуть с парашютом. Набить тату. Покрасить волосы. Реализовать себя как лингвиста.  Возможно, как дипломата. Мне очень интересны эти сферы, а еще законотворческие процессы. Я хочу отстаивать права человека, помогать, в том числе и таким, как я. Может быть, стать копом, чтобы, когда ко мне обратятся, я не отсылала обратно в семью девочек, которых бьют, над которыми издеваются. Чтобы могла защитить их. Не хочу, чтоб другие проходили через то, через что прошла я».

И главное, чего Захрат не хочет, чтобы кто-нибудь из этих девочек почувствовал то, что чувствовала она, когда в одной из кризисных квартир ее завели в комнату полную разной одежды и, сказав «подыщи себе что-нибудь», оставили одну. Вот там, среди юбок, платьев, брючек и курток, она поняла, что возможность рыться в ворохе одежды, примеряя, отказываясь от одного, откладывая приглянувшееся, ничуть ее не радует. Наоборот. Она была испугана и растеряна, стыдилась себя и хотела только одного – убежать. Одежду ей всегда покупала мать.

Вся ее жизнь фактически проходила в режиме войны, где либо ей удавалось отбиться, либо – что бывало чаще – ее волю ломали. Но в этой комнате не было никого, кому нужно было сопротивляться или подчиниться. Захрат стояла и плакала. Из-за всего сразу.

Но больше всего из-за понимания, что никогда ей не доводилось делать то, что для миллионов ее ровесниц дело рядовое – выбрать, что ей нравится. Что она наденет.

Светлана Анохина