Милана из Ингушетии десять лет терпела домашнее насилие. Она старалась угодить мужу и наладить отношения со свекровью. Но в ответ получала только ругань и побои. Спустя десять лет Милана решилась на побег. Сейчас она с тремя сыновьями в безопасной стране. Даптар записал ее рассказ о жизни в браке и о побеге.

Думала, что будет защищать

– Я познакомилась с мужем в университете, мы учились на юрфаке. После окончания вуза еще года три общались, поженились в мае 2012 года. Мне было 23 года, ему – 24.

В его поведении с самого начала были красные флажки – он был агрессивный, со всеми дрался, у него был культ силы. Я это видела, но закрывала на это глаза – то ли по глупости, то ли была так сильно влюблена. Может быть, я увидела в нем отцовскую фигуру: у меня отец был сильный, большой. Он умер, когда мне было 12 лет, мне его не хватало. В муже я увидела силу и думала, что он будет меня защищать. А получилось, наоборот.

Не ладились и отношения со свекровью. Она ревновала ко мне и сына, и своего мужа. У них большой дом. Я весь день что-то делала, убиралась, готовила. В ингушском доме надо минимум три раза за день приготовить, поставить, убрать. Я делала все возможное, чтобы угодить, чтобы родители мужа меня приняли. Если не успевала по хозяйству, ругала себя. Но никто не успевает везде! У нас говорят, что первое время со свекровью всем тяжело, а потом она успокаивается. У нас этого не случилось.

За первые годы замужества я ни одной книги не прочитала – не было времени и сил. К маме меня отпускали очень редко, а когда я туда ездила, постоянно звонили и придумывали причины, чтобы я поскорее вернулась. За все это время я максимум четыре-пять дней провела у мамы, когда она заболела коронавирусом.

Начался трэш

За первые пять лет брака я родила троих детей. В 28 лет у меня уже было три сына.

Насилие в наших отношениях в той или иной мере присутствовало всегда. Поначалу он только орал и давил морально. Когда я была беременна вторым ребенком, начал заниматься рукоприкладством.

В третью беременность вообще начался трэш – мы тогда уже съехали от его родителей, я стала меньше заниматься ими и увидела все его гулянки и буйство. Он ломал технику, мог телефон разбить, телевизор. Однажды, когда ребенок не ответил на какой-то его вопрос, вырвал у него из рук планшет и разбил его. Меня он стал избивать жестоко, мог не смотреть, куда бьет. Я три раза лежала на сохранении. Я просила заступничества у его родителей, но никогда его не получала. Долгое время я во всем винила себя. Его семья винила меня, моя семья винила меня.

Он мог бить меня на глазах у друга, у свекра. Те только говорили: “Перестань делать это при мне”. Во дворе избивал. Вокруг живут люди, мусульмане, но никто не приходил на помощь. Соседка как-то сказала: “Мы вступимся, вы потом помиритесь, а мы виноваты окажемся”. Побои я не снимала – боялась. С 2014 года муж работал в Росгвардии и обязательно бы узнал. А если б узнал, убил бы меня.

Я боялась, что младший сын родится больным. Когда после родов мне его положили, я его сразу развернула, осмотрела, спрашивала у врачей, все ли с ним в порядке. Сын родился без серьезных отклонений, единственная проблема – пиелоэктазия, воспаление лоханки почки, но это нестрашно. Заговорил он в три года.

Я ухаживала за детьми 24/7. У старшего расстройство аутистического спектра, была задержка речи, я занималась с ним. Он сейчас как диктор на телевидении разговаривает.

В 2019 году, когда старшему было два, ко мне приехала подружка – русская жена друга мужа. Она узнала, какие у нас отношения, сказала, что все это ненормально и я ни в чем не виновата. Уже после побега со мной долго психологи работали, и теперь я трезво оцениваю, что происходило. Но, находясь в насилии, с утра до вечера занимаясь уборкой, готовкой, детьми, без нормального сна, постоянно слушая, что ты это заслужила, ты во всем виновата, – в какой-то момент начинаешь в это верить…

на грани суицида

Однажды, когда мы уже жили отдельно от его родителей, я пришла к ним в дом, все там убрала. Потом села в кресло рядом со свекровью. Она со своим мужем разговаривала, и я услышала, как уничижительно и грубо он про меня говорит. Я подумала, что могла в это время лежать дома, но пришла сюда. Я тогда решила, что больше не буду у них убираться. У меня многое внутри накопилось, а это стало последним ударом. Мне было очень плохо, я не знала, что делать. Я написала в одну правозащитную группу, рассказала ситуацию, говорила, что я на грани суицида. Они мне дали психолога, которая вытащила меня. У меня появились силы жить дальше.

Я продолжали общаться с правозащитниками, думала сбежать из Ингушетии, но испугалась. Младшему ребенку тогда было всего четыре. Кроме того, я слышала о многих случаях, когда девочки убегали и их возвращали. Я не смогла решиться.

В марте 2021 года, когда он меня избивал, подбежали дети и он на них набросился. Я встала между ними, сказала детям уйти в дом. Он поорал-поорал, избил меня, чай попросил, попил чай и уехал. Я зашла к детям, они мне говорят: “Мама, сколько это может продолжаться? Почему мы не можем просто взять и уехать отсюда?” Тогда я решила, что надо убегать, и стала искать способ. Для себя я решила, что каждый день буду делать маленький шаг в этом направлении. Рано или поздно что-то получится.

В сентябре 2021 года под предлогом, что все получают пособие на детей, а мы из-за его большой зарплаты силовика пособие не получаем, я оформила развод. Уговорила его. Благодаря тому, что мы по документам в разводе, он не имеет возможности меня официально разыскивать.

В августе 2022 года я от него уходила к маме на неделю, но вернулась. Разводиться не хотела – была уверена, что он у меня отберет детей, а еще не хотелось называться “жеро” (уничижительное обозначение разведенной женщины. – прим. ред.).

В декабре, после очередного избиения, я позвонила папиному брату и сказала, что больше не могу это терпеть – “или вы меня заберете, или я себе вены вскрою”. Пятеро моих родственников собрались, привезли с собой имама, общались с родней мужа. Его родня отрицала, что он ведет разгульный образ жизни, ломает технику, что у него зависимости, хотя все село про это знает. Свекор сказал, что это в меня бес вселяется и я дом крушу, а его бедный мальчик мучается, живя со мной. Они поговорили-поговорили и разошлись. Я думала, мои родные увезут меня с собой, но они просто уехали, оставив меня там. Муж дал своему отцу слово, что он не будет меня больше бить, но его хватило чуть больше, чем на неделю.

“Как вы? Вам нужна эвакуация?”

Я была подписана на аккаунт @heda_media в инстаграме (проект “Кавказ без матери”. – прим. ред.), оставляла поддерживающие комментарии другим девочкам. Видимо, из моих комментариев в проекте сделали вывод, что мне нужна помощь. Первое сообщение, которое они написали мне в конце октября 2022 года, было таким: “Как вы? Вам нужна эвакуация? Мы можем вам помочь”. Слово “эвакуация” для меня было как холодный душ, оно меня отрезвило. Я минуту подумала и написала – “да”. Это был спасательный круг, который я ждала последние годы.

Чтобы муж ничего не проведал, я, когда он уезжал, скачивала на телефон инстаграм и VPN, общалась с правозащитниками, а когда его машина подъезжала к дому, удаляла приложения.

31 декабря 2022 года дети пошли к родителям мужа – его семья жила на соседней улице. Вернулись оттуда только двое, младшего, пятилетнего, оставили там. Я ему к новогоднему столу по его просьбе купила огурцы, старшим не давала. В итоге они сгнили, я их выбросила, а мальчика так и не возвращали. Свекор сказал мужу, чтобы я не звонила и не просила сына обратно, мол, когда они захотят, тогда и отдадут.

День сына нет, два нет, три нет. Я с ума сходила, всю ночь молилась, чтобы он просто встал, вышел из их дома и пришел ко мне…

Спустя две недели мне помогли вернуть сына. Знакомая увидела, что он идет по улице, и позвонила мне: “Беги, хватай его”. Я среднего пацана отправила, он его перехватил. Мальчик был очень бледный, похудевший, в соплях, зашуганный. Не хотел ко мне подходить, не хотел в дом заходить. Когда у нас в гостях были племянницы мужа и я детям готовила еду, младший обхватил меня спереди, повис на мне, как обезьянка, я его посадила на кухонный стол и за спиной у него картошку резала. Он от меня не отлипал. Ночью пришел со мной спать. 

Правозащитники в это время организовывали побег, готовили документы. Я старалась с мужем не конфликтовать, не плакала, не просила денег, чтобы не выводить его из себя.

Мне нужно было сфотографировать младшего сына на документы. Но из дома на несколько часов непросто было отлучиться – муж все время меня контролировал, писал, звонил, просил по видео показать, что вокруг меня.

Однажды он уехал на стрельбище в Осетию, а там нет связи. У меня было три часа, когда он точно не приедет домой, не позвонит и не напишет. Я схватила ребенка и за два часа съездила сделала фотографии.

Я понемногу собирала одежду, обувь, вещи первой необходимости, которые возьму с собой, отвозила все это к подружке. Я сказала ей, что планирую уйти от мужа, но про побег не говорила – про него вообще никто не знал. Эти вещи в итоге забрать не удалось. Рюкзаки на двух мальчиках, сумка с едой и сумка с документами – это все, с чем я уехала из Ингушетии.

И вот все было готово к побегу. Я специально долго не ездила к маме, чтобы, когда мне нужно будет, муж отпустил меня. Так и случилось, он дал разрешение. 15 февраля 2023 года я уехала к маме, а 16-го – в аэропорт Минвод. Я тронулась из Магаса около полудня, а в третьем часу муж уже стоял под маминым домом – как почувствовал! – и писал мне сообщения, чтобы я вывела детей, а сама могу оставаться. По совету правозащитников я избавилась от того телефона. Мне было невероятно страшно. В тот день я поняла, что такое адреналин. Через несколько стран, много нервов и логистических сложностей мы, спустя четыре с половиной месяца, 30 июня, наконец добрались до безопасного места.

В угоду больному обществу? 

Когда я убежала, муж заблокировал мою банковскую карту, потом восстановил мою симку и залогинился в мои соцсети, стал писать моим знакомым. Свекор требовал от моих родных, чтобы они вернули меня.

После моего побега его родственники собирались, ругались, угрожали моей семье, моим братьям. Волнует ли меня это? Когда я 11 лет мучилась, все спокойно спали. Пусть теперь за себя понервничают. Меня сейчас ничьи проблемы не беспокоят.

На днях я создала в «Одноклассниках» страницу и написала мужу. Меня все же мучило, что я забрала у него детей и он не может с ними видеться. Показала ему детей по видео. Я думала, если он признает ошибки и извинится, то буду и дальше позволять общаться с детьми, но нет, он стал ругаться на меня и поливать меня грязью, говорил, что я таскала домой любовников и тому подобное. И я просто заткнула свою совесть. Она теперь сидит на дальней лавочке и молчит. Больше я не буду думать, что, возможно, была не права.

Еще с одним родственником в Ингушетии я вышла на связь. Он рассказал, что родня разделилась после моего побега. Кто-то считает, что я не права, что надо отдать “их детей”. То есть для них оставить детей без матери – это нормально?! Дети им нужны, только чтобы мучить меня. Они бы ни за что не оставили детей со мной. Поселили бы их в сарае – лишь бы не со мной.

Я родила этих детей, десять лет только ими дышала, столько в них вложила, а сегодня должна в угоду больному ингушскому обществу отдать их?! Ни за что. Когда они вырастут, будут себя обслуживать и за себя отвечать, пусть едут туда и живут там, если захотят. Но сейчас этого не будет. 

Я рассказала свою историю в “свадебном” инстаграм-аккаунте @_ing.nevesty_. Я ожидала сочувствия и поддержки. А когда увидела комментарии, то у меня был шок. Было очень много негативных комментариев – что я все вру, хочу опозорить свой народ, что мне заплатили. Очень обидно, что многие мне не поверили. Это происходит сплошь и рядом, есть ситуации еще хуже, чем моя, и наверняка эти люди знают о них, но почему-то пишут, что это неправда.

Мне писали, что некрасиво говорить “мои дети”. А красиво отдать детей этим уродам, развестись и ходить жеро? Почитав комментарии, я поняла, что на Кавказе всегда виновата жертва.

Сейчас мне нужны работа, квартира, машина. Мне нужно устроить детей в школу, выучить язык. Иногда мне говорят: “Тебе будет тяжело с тремя детьми и одной рукой (у Миланы с рождения нет кисти на одной руке. – прим. ред.)”. А я отвечаю: “Я в таком аду выжила, что мне никогда не будет так тяжело, как было там”.

Я не боюсь, что он меня найдет. Я на него везде здесь написала, так что, если он даже узнает, где я, то границу пересечь не сможет, его развернут.

Марха Ахмадова