«Ты пришла к нам без детей, без них и уйдешь». История Анны из Ингушетии

«Когда муж меня бил, у него поджималась верхняя губа, а в уголках рта собирались слюни, которые летели по сторонам. Он получал от этого такое дикое удовольствие, что его аж потряхивало. Я понимала, что однажды он просто забьет меня до смерти», – вспоминает 36-летняя Анна Татриева из Ингушетии. Она рассказала Даптару историю своего замужества и побега из дома.

Течная сучка, у которой все должно быть заткнуто

– Мой отец – ингуш, а мама – русская. До девяти лет я жила на Кавказе, но когда началась чеченская война, мы переехали в Уфу. В Ингушетию наша семья изредка приезжала летом в гости к родственникам.

У меня было почти полное отсутствие знаний о том, как устроена семейная жизнь в Ингушетии. У нас дома постоянно кто-то останавливался, я особо ни с кем не общалась – сидела на кухне, готовила, мыла, убирала и помалкивала. Отношения между моими родителями были очень уважительными, они умели слышать друг друга и договариваться. Аней, кстати, назвал меня отец. 

Когда мне было 23 года, во «ВКонтакте» написал парень, Умар, на год младше. Он рассказал, что по национальности ингуш и учится на полицейского. Умар довольно быстро вошел в доверие, стал прощупывать почву, изучать мои слабые стороны, пытаться узнать какие-то секреты. Спрашивал: «Ну раз ты выросла “в России”, неужели не пробовала выпить или покурить?». Просил говорить меня откровенно, заверял, что он все поймет, ведь вырос в современной семье. При этом он тоже делился сокровенным, например, как отец бил маму, как к ней плохо относилась бабушка. 

К своей большой глупости я рассказала ему историю о своем фиктивном браке. Это произошло, когда я училась в медицинском университете. Начались проблемы с учебой по состоянию здоровья – у меня эпилепсия, грозило отчисление. Для того, чтобы взять академический отпуск, пришлось бы рассказать родителям, а раз я не справляюсь, папа бы сказал бросать учебу.

Тогда с одним парнем, которому тоже нужен был академ, мы договорились заключить брак и мне дали небольшой отпуск «по семейным обстоятельствам». Мы зарегистрировались в ЗАГСе, а через три дня подали на развод. Бредовая, конечно, была идея. Ну что не придет в голову 19-летней девчонке, мечтавшей стать врачом.

Как только Умар узнал об этом, то показал свое настоящее лицо. Он сказал, что в Ингушетии я считаюсь человеком второго сорта – разведенкой, которая к тому же была замужем не за ингушом. Разведенная женщина якобы будет обязательно гулять как сучка с течкой, и ее лучше выдать замуж хоть за старика, лишь бы у нее все «там» было заткнуто.

Он угрожал рассказать обо всем моим родителям, которые, по его мнению, «сразу меня закопают в лесу». От страха опозорить свою семью, я согласилась выйти за него замуж…

В 2011 году в Ингушетии Умар меня своровал. Мы встретились в магазине, я сказала, что мне нужно возвращаться к родственникам, он предложил вызвать мне такси. Ведь я тут ничего не знаю и уеду куда-нибудь не туда. Приехала машина, я села на заднее сиденье, а Умар запрыгнул на переднее пассажирское. Блокиратор дверей захлопнулся, тогда я все поняла. Он отвез меня к своей сестре. Мои родители потребовали меня вернуть домой и официально засватать. После этого мы заключили никях.

Я не обратилась в полицию, потому что это смешно для них, если придет женщина и скажет, что ее избил муж

Муж – властелин, а я просто существо

По специальности я врач клинико-диагностической лаборатории, но работала совсем недолго. Родители мужа настояли, чтобы я уволилась и сидела дома. Умар уверял, что его зарплаты нам хватит. Но я никогда не знала, сколько он зарабатывает, денег дома почти не было. Мне пришлось продать свое приданое: золотые украшения, дорогую швейную машинку, беговую дорожку, норковые шубы.

Чтобы наказать меня, Умар отказывался давать деньги на самое необходимое. Я не то, чтобы не могла позволить себе купить стаканчик малины или ряженки, иногда у меня просто не было прокладок.

До сих пор помню, как научилась готовить 10500 блюд из муки и воды. Как ела манку, в которой завелась моль. Как место порошка и шампуня у меня было только хозяйственное мыло. Как вместо кровати у нас были постелены на полу куртки и простыни. Как не могла купить себе витамины, хотя у меня была жуткая анемия от недоедания.

Муж маниакально собирал чеки, из них я узнала, что у него были любовницы, которым он покупал конфеты, цветы, водил по ресторанам. Я находила их переписки, с некоторыми девушками я даже разговаривала по телефону! Где-то в глубине души мне было горько все это знать, но я была настолько зомбирована, напугана и опутана этой грамотно сплетенной паутиной. Умар внушал, что я ничего не умею в постели, как другие женщины, поэтому он мне изменяет. Хотя на самом деле проблемы были у него. Причем я услышала это от его же любовниц.

Мой мир стал размером с нашу съемную квартиру, где муж – властелин, а я просто существо, которое полностью от него зависит. О том, что происходит в доме, я не рассказывала родственникам, не хотела их травмировать. Меня поддерживали подруги, но когда Умар узнал, что я жалуюсь, то запретил мне с ними общаться. А еще поразила выходка свекрови – когда я сказала, что ее сын не приносит домой деньги и мы с детьми полуголодные. Она ответила: «Ну, ничего страшного, ты же не сидишь на обочине, опустив голову, с протянутой рукой. Вот когда это произойдет тогда и будешь жаловаться». И она руками показала на себе, как я должна в этот момент выглядеть. Было жутко.

Все терпели и ты терпи

В 2013 году я забеременела, на седьмом месяце беременности он впервые меня сильно ударил. Не толкнул, как обычно, а с силой заехал по голове и по животу. В тот момент мы находились в Ингушетии. На следующее утро я поняла, что ребенок не шевелится. Очень сильно испугалась, думала, что он погиб. Я не обратилась в полицию, потому что это смешно для них, если придет женщина и скажет, что ее избил муж.

На следующий же день я улетела в Уфу к родителям на обследование. Я боялась рожать в Ингушетии, учитывая, что медицинская помощь там никакая и ко мне не будет в больнице хорошего отношения, поскольку для всех я «русская Анька». Мне, кстати, до сих пор пишут в соцсетях: «Что за имя такое? Так тебе и надо, а ему надо было знать, кого берет в жены, нужно брать не метисок, а нормальных ингушек».

Я родила сына в Уфе, а потом мы вернулись в Ингушетию. Побои продолжились, несмотря на то, что у меня на руках был младенец. Когда Умар на меня налетал, я старалась максимально закрыть своим телом ребенка. Я говорила об избиениях его матери, сестрам, но они в голос мне твердили: «Все терпели и ты терпи, ничего тут не поделаешь».

На Кавказе мы прожили недолго. Умар хотел продвинуться по службе, но понимал, что в Ингушетии ему ничего не светит. Мы переехали в Самару, где Умар прописался в доме моего дедушки. Карьера пошла в гору – сначала он работал сотрудником ППС, а потом стал участковым. Он был продуманным –  раз я девочка из центральной России, то за мой счет можно делать прописку, решать вопросы с работой. А если на меня еще ударить, то я на все соглашусь и не буду сопротивляться…

Целую ночь я бродила от окон нашей квартиры до родителей, которые живут по-соседству, так как боялась, что детей вывезут на Кавказ

Мама, давай сбежим и построим в лесу бункер

В 2017 году я так устала от катастрофической нищеты, что решила попробовать выйти на работу в клинику. Для устройства мне нужно было пройти медосмотр, на котором узнала, что снова беременна. Я не хотела этого ребенка и взяла направление на аборт. Меня ломало, но я понимала, что рожать от человека, который бьет меня и ребенка, это, мягко говоря, опрометчивое решение.

В женской консультации меня первым делом отправили к психологу. Я рассказала, в каком аду живу, она плакала вместе со мной. Вышла из кабинета и стала ждать своей очереди на аборт, но заметила на стене плакат со стихотворением, написанным от имени неродившегося ребенка своей маме. Он говорил, что ему было страшно и больно, но он все равно будет любить маму. Я не смогла сделать аборт и ушла.

Придя домой, я рассказала о беременности мужу. Он мне устроил истерику, потом стал равнодушным. Логика у него была такая: «Ну как тащила первого сына на себе, потащишь и второго». Он понимал, что к тому моменту моя жизнь была сконцентрирована на детях, и я уже знала, какой у меня муж и мне на него, как на мужчину, плевать.

С рождением младшего сына все стало только хуже. Когда муж меня бил, у него корчилось лицо, поджималась верхняя губа, а в уголках рта собирались слюни и брызгали по сторонам. Он получал такое дикое удовольствие, что его аж потряхивало. Умар смотрел так, как будто сейчас забьет меня до смерти.

Сыновьям в эти моменты тоже попадало, они забивались по углам и тряслись от страха. Особенно доставалось старшему. Он спрашивал меня: «Мама, зачем ты выбрала нам такого папу? Ты сама в этом виновата. Давай сбежим в лес, построим бункер и будем там жить. Почему ты не можешь этого сделать?». Я поняла, что ребенок потерял во мне опору. Со временем у детей от страха начались проблемы с мочевым пузырем.

Адаты и муфтият – его фальшивая оболочка

То, что терпеть больше невозможно и происходит ужасное, я поняла, когда он довел до истерики старшего сына – он ночью сдернул больного ребенка со второго яруса кровати и забрал к себе в комнату, запрещая мне вызвать скорую помощь. Сыну было плохо, он кричал от боли в животе до утра, но Умар меня к нему не подпускал, хотя я стояла перед ним на коленях и плакала.

На следующий день он ушел на работу и я вызвала скорую, но лечь в больницу мы побоялись. Но через день приступ у сына повторился и нас срочно госпитализировали в больницу, где у моего ребенка диагностировали функциональное расстройство ЖКТ, острый мезентериальный лимфаденит, катаральный эзофагит. Умар был взбешен, что мы легли в больницу.

После выписки в начале марта приехал его отец и они оба заявили, что я могу катиться на все четыре стороны, но детей больше не увижу: «Дети – наши. Ты пришла к нам без них, без них и уйдешь. Завтра мы их увозим в Ингушетию, больше к ним не приближайся». Тогда я встала посреди комнаты, расставила ноги, меня страшно трясло, но твердо сказала, что без детей никуда не пойду. Но они вытолкали меня из квартиры, попытавшись отобрать ключи. Младший спал, старший был смертельно напуган.

При этом скандале присутствовал мой отец, которому я позвонила. Папа растерялся, он, наверное, до сих пор не осознал, что его зять окажется таким дерьмом. Я тогда поняла, что самый сильный человек в нашей семье – это я, а мои родители, скорее всего, будут на его стороне. Отец хотел уладить конфликт максимально безболезненно. Я стралась объяснить ему, что моему мужу наплевать на адаты, на закон, на муфтият. Это его лишь фальшивая оболочка.

Целую ночь я бродила от окон нашей квартиры до родителей, которые живут по-соседству, так как боялась, что детей вывезут на Кавказ. Отец Умара специально приехал в Уфу на машине, а не на самолете или поезде, чтобы вывезти детей бесследно и бесшумно.

Рано утром 7 марта 2022 года мне позвонил старший сын по нашему с ним “аварийному” кнопочному секретному телефону и сообщил, что Умар вышел на 15 минут из квартиры и попросил забрать их с братиком. Я тихо открыла дверь своим ключом и пока свекр спал, мы сбежали прямо в пижамах. Задыхаясь, падая в снег, замерзшие, у нас были считанные минуты.

Позже я узнала, что моему младшему сыну при пробуждении сказали, что я ушла в больницу и там умерла. Четырехлетний ребенок плакал от счастья, когда меня увидел. Мы четыре месяца жили в ресурсном центре «Семья» в Уфе, где нам оказывали бесплатную юридическую и психологическую поддержку, потому что только туда он не мог войти. Это государственная территория, которая нас защищала. Первое время я боялась даже спускаться на первый этаж в столовую с детьми или гулять в огороженном дворе – в таком ужасе мы находились.

В августе против Умара возбудили уголовное дело по статьям о жестоком обращении с детьми, истязании и угрозе убийством. Расследованием занялся  отдел по особо важным преступлениям следственного комитета. Сначала Умара отправили в СИЗО, через адвоката он передавал детям сообщения, что это я во всем виновата, он их заберет и все объяснит. Но потом судья районного Ленинского суда его выпустила из-под стражи – сейчас он продолжает жить в Уфе и, насколько мне известно, даже вернулся к службе.

Я вижу все больше девушек Кавказа, которые хотят свободы, и ассоциирую себя с ними

Родители – мне не враги

Сейчас дети со мной. Связь поддерживаю с минимумом других людей – говорю им, что со мной все в порядке. У меня есть близкие друзья, которые проверились в беде. Помню вечер, когда я стояла у банкомата, хотела снять оставшиеся 300 рублей, чтобы накормить детей, но на карте оказалось почти 30 тысяч. Я там разрыдалась как дурочка, – это они для меня собрали. 

Папа смягчился, сделал выводы: я вижу, как он вкладывается в образование моей сестры. Он понимает, что мир изменился, и женщина должна крепко стоять на ногах. Но, как мне кажется, он не до конца смирился и не может признать моменты, когда мне нужна была его защита.

Родители мне не враги, они увидели все дерьмо, которое Умар вылил на нашу семью. Он даже на суде рассказывал всем, какое, по его мнению, откровенное белье я ношу, и что занимаюсь женской интимной гимнастикой. Он считает, что это не из-за двух родов, а просто потому что я нимфоманка.

Нам с детства вбивают в голову мысль – терпеть и не выносить сор из избы. Это самое страшное наказание, потому что в этом случае нельзя доказать, что в семье над тобой издеваются. Конечно, можно не рассказывать другим людям, что муж разбрасывает носки или не поднимает стульчак унитаза, но то, что касается даже просто нарушения твоих личных  границ – уже об этом нужно кричать, с этого все начинается.

Я вижу все больше девушек Кавказа, которые хотят свободы, и ассоциирую себя с ними. Я, которая наглоталась унижений, и не хочет такой жизни для своих будущих внучек. Если кто-то попробует хоть раз их ударить или обидеть, я ему лично отрежу яйца и заставлю их сожрать.

Лидия Тимофеева