«Никогда не мщу, но это не значит, что я забыла». Интервью с журналисткой Изабеллой Евлоевой

Недавно в отношении ингушской журналистки и активистки Изабеллы Евлоевой возбудили уголовное дело: она стала первой женщиной на Северном Кавказе, попавшей под новоиспеченную статью о фейках. Основанием стали публикации антивоенной направленности в ее телегам-канале «Не женщина, а журналистка». Изабелла позволила себе открыто не уважать новый символ России – букву Z, назвав ее «синонимом агрессии, смертей, боли и бессовестных манипуляций». Что, в свете новых законов было расценено как «заведомо ложная информация об использовании ВС РФ». При худшем раскладе по этой статье (часть первая статьи 207.3 УК РФ) Изабелле грозит или солидный штраф в полтора миллиона рублей, или срок до трех лет. Правда, дело осложняется тем, что она с 2019 года не живет в России. Даптар поговорил с Изабеллой о войне и мире, о том, как жить, когда твои родные в заложниках, об исторической памяти, Советском Союзе и объятиях.

УГРОЗА ДАВНО ВИСЕЛА В ВОЗДУХЕ

— Задам совсем не оригинальный вопрос, как и при каких обстоятельствах ты узнала о своем новом статусе?

— Когда мне начали писать. Сначала написала подруга, мол, Белла, хочу тебя поддержать и прислала мне сердечки. Я решила, что это такое проявление симпатии что ли, сейчас каждому необходимо, наверное, чувствовать, что рядом близкие люди. Но потом написал второй, третий…  И никто не объяснял, в чем причина. Вначале я подумала, что дома что-то случилось, с кем-то из родных. Это мой постоянный страх на самом-то деле, что если что-то случится с моими в Ингушетии, я даже не смогу с ними попрощаться.

Одновременно мне написала журналистка с просьбой дать комментарий. И скинула ссылку. Это была новость в телеграм-канале Baza. Я начала читать и мне все время казалось, что сейчас я дойду до страшного, до информации, что у меня кто-то умер или чего-то такого. Я пробежала публикацию глазами до конца, увидела, что ничего такого там нет и выдохнула – уф, все живы. Вот такая у меня была реакция. Если честно, я не была удивлена, что на меня завели дело, ждала чего-то такого. Но предполагала, что такое случится из-за поддержки активистов или из-за ингушского дела. Неожиданностью стало лишь то, что это было сделано по украинской теме. Не сразу разобралась, на какую, собственно, публикацию последовал такой ответ, я как-то писала на эту тему, призывала земляков не ехать на эту войну, а оказалось, что основная публикация другая, хотя первая, как я понимаю, вошла в дело как эпизод.

— Что ты почувствовала, когда узнала, что теперь ты фигурант уголовного дела?

— Все эти три года я писала что-то и думала – сейчас точно на меня что-то заведут. И, представь, при всем при этом, я оказалась не готова к такой новости. К тому же на тот момент всего несколько уголовных дел было по всей России, и я не думала, что за меня так скоро возьмутся. Я даже не успела отрефлексировать, осознать, что я чувствую, сразу стали звонить журналисты, просить о комментариях.

— И что, ни холодка под ложечкой, ни омертвения на секунду? Даже ноги не подкосились?

— Я привыкла уже жить в состоянии войны, все эти три года с начала протестов в Ингушетии я живу именно так. У моих родных проводят обыски, мне пишут угрозы в личные аккаунты, а администраторы «Фортанги» время от времени показывают, что пишут те, кому не нравится направленность нашего портала. Угрожали расправой со мной, с детьми, писали, что меня найдут в Европе, убьют, расчленят. Все вот такие вот вещи, к которым я с начала протестов привыкла. Это происходит каждый раз, когда обостряются отношения между чеченцами и ингушами, к примеру. Из-за моего участия в протестах меня некоторые называли чеченофобкой. Что совершенно не так. Я считаю, это огромная тяжесть, огромная ноша – ненавидеть. И рада безумно, что ни к одному народу, ни к одной конфессии не испытываю предвзятости, потому что меня так воспитали, потому что я росла в многонациональном обществе. Да, в Ингушетии, но в Ингушетии советских времен, когда я нашем классе учились и русские, и казахи, и ингуши, и корейцы, и чеченцы, и мы все дружили.

Сегодня в России невозможно говорить правду и не получать за это. А я в безопасности и могу доносить правду

—  Ты что-то будешь делать в этой связи, как-то защищаться? Или просто плюнешь и станешь жить дальше?

— Ну, совершенно понятно, что в Россию мне нельзя, мой адвокат поедет в Ингушетию и будет выяснять, что и как. Я же говорю, эта угроза давно висела в воздухе. В материалах дела по ингушским протестам я проходила как один из участников, но дело против меня не возбуждали, я ведь была далеко и висяк никому не нужен. А теперь вот проснулись.  Так что теперь я в международном розыске по делу о фейках, а кроме того, что возбуждено дело о моей причастности к «экстремистской организации», которая организовывала протесты и митинг в Магасе в марте 2019 года. Тот самый митинг, по которому осуждены все мои единомышленники. Решили бить по всем фронтам, все припомнить.

— «Международный розыск» звучит устрашающе. А на практике чем грозит такой статус?

— Мне – ничем, особенно с учетом сегодняшних международных отношений между Россией и другими странами. Разве что нужно будет более ответственно подходить к выбору стран, которые я посещаю. К примеру, в страны за пределами Евросоюза я поехать не смогу, это небезопасно. Но я и так туда не ездила, именно из-за опасений, что есть какое-то уголовное дело, о котором я не знаю. А в общем я уверена, что даже если Россия запросит моей экстрадиции, меня никто не выдаст. Во-первых, я журналистка, во-вторых, потому что я закон не нарушала, в-третьих, из-за самой войны, развязанной Россией. Международное сообщество тут единодушно в оценке последних событий. Единственное, чего я опасаюсь, что опять будут обыски у родных, что будут на них давить.

Жду, когда проплывет труп моего врага

— Ты говорила об оскорбительных и лживых комментариях в сети. Кто их пишет? Это тролли, выполняющие свою «работу» или живые люди, которые светятся от искренней личной ненависти?

— И те, и другие. Недавно в одной крупной группе (там около 80 тысяч участников), был размещен заказ на меня, чтоб, значит, мочить меня в интернете. Я вначале думала, что это живые люди, даже писала пост, мол, Господи, неужели у россиян пропаганда съела мозг! А после узнала, что это пригожинские тролли. И деньги они получают за каждый комментарий, за блокировку чьего-то аккаунта. Со стороны Ингушетии тоже вполне живые, какие-то чиновники, которым не нравится, что про их темные дела написали, они угрожают, что когда я вернусь в Ингушетию, со мной расправятся по-ингушски.

— По-ингушски, это как?

— Пришлют каких-то людей ко мне, и те будут мне предъявлять, что из-за моей публикации человек, предположим, лишился работы или что-то такое с ним случилось.

— Ага. Стало быть, не из-за его действий и поступков, а из-за того, что ты об этом рассказала, так?

— Ну, да. А если бы я все это не написала, дел его темных не касалась, у него бы все было в шоколаде. И по факту это чистый бандитизм, а не разбирательства в национальном духе, скажем так. Если бы им действительно было бы что предъявить, к моим родственникам уже давно бы пришли и сказали – вот тут ваш человек неправ, напишите опровержение или что-то в этом роде. Раз не приходят, значит, знает кошка, чье мясо съела.

А есть еще одна категория интернет-преследователей. Там служебные интересы очень удачно сплелись с личными. Есть паблики, где постоянно ведутся кампании по моей дискредитации, каждый день они пишут про меня гадости. Я знаю, кто ими руководит, мало того, я лично с ней знакома. Это реальный живой человек, когда я работали на ТВ, она занимала какую-то должность в управлении по СМИ Ингушетии. А во время ингушских протестов она уже работала в управлении по внутренней политике у Евкурова. Я точно знаю, что она стоит за сеткой этих телеграм-каналов. Но я никогда не мщу людям. Сижу на берегу и жду, когда проплывет труп моего врага.

— Белла, откуда такая терпимость? Ты же кавказский человек!

— У меня сейчас так много более важных дел, что просто нет возможности реагировать на укусы комаров. Во-вторых, сегодня в России невозможно говорить правду и не получать за это. А я в безопасности и могу доносить правду, и на этом фоне все, что они пишут – это второстепенно. И тем более, им никто не верит. Все это основано на лжи, клевете и поклепе. Иногда это просто фантастические истории.

— Можешь какие-то рассказать?

— Некоторые за гранью приличия, скажем так. Брезгую озвучивать. И это не только в моей адрес, но и в отношении моих соратников по ингушскому делу. Когда шел судебный процесс, особенно активно шла кампания по их дискредитации. Это была попытка измазать ложью доброе имя этих людей.

Я знаю этих людей поименно. Знают их и другие. И с них обязательно спросят. Но сейчас немножко не время

— Меня всегда изумляло, как кавказцы, которые так много говорят о недопустимости клеветы и злословия в исламе, о чести, что «превыше всего», которые валятся, как кегли при виде безнравственных шортов на туристках и идут штурмовать телецентр из-за шутки про экскортницу-ингушку, молниеносно отбрасывают эту риторику, когда им нужно. И обрушиваются на своих же женщин с такой грязью и мерзостью, что никаким стендаперам и не снилась.

— Я думаю, надо отделять религию и ее догмы от обычных людей, которые никак не могут держать себя в руках.

— Да я сейчас не про религию, а про базовые какие-то штуки, которые внушаются с детства, которые повторяются самим человеком, когда ему необходимо опереться на то, что поддерживается абсолютным большинством. Мне казалось, что тот же лозунг «нет войне» неотменим, но мы видим, как легко от него отказалось огромное число народа. Значит, и все прежние кавказские – про уважение к старшим, почтение к женщине, про семью как нечто бесконечно ценное, про гордость и честь, и любовь к своей земле – тоже вранье и словесная шелуха.

— Если человек в важных вещах поступается принципами говорит о том, что все остальное, что он транслирует – пустые слова, напускная святость, ложь и лицемерие. Чтобы узнать содержимое сосуда – встряхни его, гласит восточная мудрость. Когда затрагивается какая-то важная тема проявляется истинное лицо человека. Но ты имей в виду, мы видим преимущественно тех, кто отличается какой-то особой низостью, плохое всегда – наиболее ярко, оно шокирует, привлекает внимание. Кажется таким запредельным, огромным, мы ахаем и не замечаем, что рядом есть другие люди. Их позиция совпадает с нашей и потому мы их не видим, они для нас норма.

— Меня удивляет то, что нет ярко выраженного возмущения. Скажем, написан отвратительный гнусный коммент и нет на него должной реакции, мало кто пытается осадить урода. Кто-то связываться не хочет, кто-то считает, что вот с этой или с этим, такое можно, дозволено. Из-за этого смещаются общие границы нормы и то, что вчера было позорно, становится дозволенным.

— Это зависит от того, кто именно ляпнул. Если кто-то безымянный, то зачем тратить на него время, зачем его осаживать? Интернет сам по себе трансформирует традиционное общество, он дал возможность сказать то, чего человек бы не сказал в реальной жизни, а если бы сказал – то получил бы за это. Но таковы сегодняшние реалии. Так что на комменты анонимного пользователя я не реагирую. Но скажу насчет тех людей, что планомерно ведут кампанию по дискредитации людей. Сейчас военное время, сейчас у меня нет времени ими заниматься, но это не значит, что когда придет другое время, и у меня будут другие возможности, я оставлю этих людей. Я не тот человек что будет писать – я вам отомщу, это деструктивно, и я отложила это все до будущих времен, когда будет больше сил и возможностей. А я знаю этих людей поименно. Знают их и другие. И с них обязательно спросят. Но сейчас немножко не время. Времена меняются, я уверена, что и этот режим рухнет и у людей, которые ему прислуживали, будет другое положение.

На митинге в 2019-м в Ингушетии

КАВКАЗ ОГЛОХШИЙ И НЕМОЙ

— Мы знаем про двух матерей из Дагестана, которые обратились в военную прокуратуру из-за того, что их сыновей-срочников отправили на войну в Украину. Знаем, что шесть женщин перекрыли дорогу в Карачаево-Черкессии, требуя информации о своих родных, так же отправленных воевать. Мы ничего не слышим из Чечни и понятно почему. Там любой такой протест чреват пытками и сроком. А что происходит в Ингушетии?

— К сожалению, я ничего не слышала о каких-то протестах или пикетах женщин в Ингушетии. Знаю про случай, когда с войны вернулись пару десятков человек, расторгнув контракты и отказавшись там воевать. Думаю, их и не было, протестов этих. Люди, наверное, видят, что происходит с теми, кто решается протестовать, я имею в виду «ингушское дело» и его участников, свежа еще память. Сестры Зарифы Саутиевой, когда ее задержали, выходили на пикет. И их тоже задерживали, возили в отделение ЦПЭ и терроризировали их семьи.

В годы чеченской войны я была еще подростком, но я помню солдатских матерей, женщин, разыскивающих своих мальчиков, они проходили через все границы, шли в самое пекло, обращались и к боевикам, ничего не боялись, они добивались своего. Их голос был слышен. Они общались, встречались, помогали друг другу найти детей живых или мертвых, и громко говорили о своей беде. Но это было лишь в первую войну, во вторую войну их уже слышно не было. Что уж говорить о нынешней. Думаю, сейчас практически каждая семья, где пропал или погиб на войне человек, под контролем спецслужб. И поэтому меня не очень удивляет, что они молчат. В целом такая ситуация в стране, в целом мы под сапогом автократии и под ботинком спецслужб.

— Ты не допускаешь, что такие сроки участникам ингушского дела были как-то связаны с подготовкой к войне? Такое, знаешь, показательное наказание, мол, поглядите, ЧТО мы можем с вами сделать, если посмеете вякнуть. Или это общая людоедская политика нашего государства?

— Это скорее объясняется общероссийской тенденцией на ужесточение сроков, в том числе и для тех, кто протестует. Ведь в 2018 году обстановка в России в целом была гораздо более спокойная, чем сейчас. И если бы эти процессы проходили тогда, был бы шанс на меньшие сроки. Но уже в 2019 году ситуация начала меняться. Мы все заметили, как сильно стали зачищать все правозащитные организации. И все это легко объяснить. Правозащитники защищают тех, кто посмел так или иначе встать против существующей власти, в том числе, и в лице ее представителей в регионах. А политика последних лет в России ориентирована на сохранение власти Путина. И давление на правозащитные организации, их ликвидация это попытка заткнуть всех, кто может помешать Путину сидеть на своем месте вечно. Не думаю, что она осуществима, тем более, с началом войны все изменилось. Вокруг него люди, которые теряют деньги, теряют какие-то дивиденды. И переворот был бы логическим завершением всего этого безумия. Недавно бывший главред «Эхо Москвы» Алексей Венедиктов писал, что элиты сплотились вокруг президента. Но мне почему-то кажется, что элиты просто защищают себя, а на самом деле, даже близкое окружение Путина мечтает увидеть его на кладбище. Сумасшествие этого человека слишком дорого обходится всей планете.

— Мне кажется, что это все уже не работает. Разумные, логически мыслящие люди исходят из соображений – выгодно или невыгодно. А Россия, которая нас сожрала, руководствуется иными принципами. У нее своя выгода. Как у того же Михаила Хачатуряна. Ее выгода в том, чтоб всех подмять и сокрушить, разбить окна, нассать в лифте, изнасиловать дочерей, избить и выгнать жену и сына, поджечь соседей. Тут же такие параллели, что просто страшно становится, у нас запретили произносить слово «война», как Хачатурян запрещал слова «соль» и «боль».

— Мы говорим об обычном населении, не забывай. Надо разграничивать государство и людей. Есть люди, обладающие властью, у них своя логика, это сохранение власти и личное обогащение. А есть те, кто властью не обладает, и их логика является прямым следствием действий властей. Все эти скрепы, законы, которые принимаются, все делается специально. Это целенаправленные действия. Чтоб насилие продолжалось и люди даже не смели смотреть на политическую ситуацию, а варились в своем насилии. Муж бьет жену. Жена – детей. Как по пирамиде Маслоу, когда базовые ценности твои не соблюдены, то ты не думаешь о других вещах, о политике, о том, какая партия приходит к власти, ты будешь думать, чем детей накормить, как бы муж не напился и тебя не избил.

Есть и другая сторона: общество закрывало глаза на планомерное ужесточение и закручивание гаек. Ведь в какой-то момент, у нас была свобода, по крайней мере, ее было гораздо больше, чем сейчас. И вот, когда запрещали газеты, закрывали каналы, начали сажать первых из политзэков, «мочили в сортире» мы молчали и мир молчал. А за это время чудовище по фамилии Путин нарастило себе еще головы и хвосты. Не знаю, чем мы тогда занимались все, российское общество. Вспоминаю цитату из Оруэлла про осу. Оса ела джем из блюдечка, и герой книги разрубил ее пополам ножом, оса продолжала пировать и не замечала своего положения. Но вот она собралась взлетать и осознала весь ужас, в котором находится. Также и мы. Я говорю в целом о России. Впрочем, я не считаю, что достаточно компетентна в этой области.

Но нельзя говорить однозначно о том, что думают и во что верят люди в авторитарном обществе. Возможно, тут работает закон защиты собственной психики. Они понимают, что, если откроют глаза и поймут, что происходит на самом деле, их мир рухнет. И мне кажется, что все эти опросы ВЦИОМ или того же Левада-центра нельзя считать заслуживающими доверия, в авторитарном обществе люди боятся говорить правду, они говорят именно то, что от них хотят услышать. Но, конечно, надо быть реалистом, и понимать, что зомбированных тоже немало. Вспомним хотя бы женщину, которая просила мужа по телефону насиловать украинок. Это чистой воды безумие.

КАК ПОДМЕНЯЛИ ДЕНЬ СКОРБИ НА ДЕНЬ ТОРЖЕСТВА

— Но у нас же Кавказ! Тот самый, несгибаемый, воюющий, упрямый, пассионарный!

— У нас все еще Советский Союз! 70 лет на людей давили, им не давали говорить правду, и они жили в таких же условиях, что воссозданы сейчас. Жива историческая память, они просто действуют так же, как действовали всегда. И что Кавказ? До сих пор у кавказцев было свое мнение, которое они хотели высказывать про все и вся. Но война в Украине показала, что говорить сейчас правду очень опасно. Очень много людей, которые придерживаются другой точки зрения, хотя бы потому, что у них жива не только советская историческая память, но и национальная. Они были на той стороне, они были угнетенным народом, мой народ, в частности. Кавказцев убивали в Кавказской войне, наших прадедов и дедов загоняли в товарные вагоны и отправляли в ссылку. Я помню 1992 год, помню чеченскую войну и уверена – огромное количество кавказцев сейчас понимают, что происходит. Но попробуй высказаться и улетишь на 15 лет в зону. И получается, что те, кто знает правду – молчат, а говорят рупоры госпропаганды. Так и создается впечатление всеобщей поддержки.

Все режимы рано или поздно падают, рушатся, как и империи. Это лишь вопрос времени

— Скажи, а когда именно начался запрет на темы, связанные с депортацией ингушей?

— Это был примерно 2013-2014 год. Я как раз тогда пришла работать на телевидение. И спустя несколько месяцев было первое освещение депортации 23 февраля 1944 года. И я ожидала, что такое событие должно в республике максимально широко освещаться. Я была наивной. Оказалось, что эта чудовищная страница в истории ингушского народа в официальных СМИ подается очень смягченно. Очевидцы рассказывали, как солдаты были с ними жестоки, но по прямому распоряжению Евкурова все это вырезалось и не пускалось в эфир. Вместо этого шли короткие передачи, просто чтоб номинально про депортацию сказали. И было ужасно, что параллельно шло еще и празднование дня защитника отечества. В один день, на одной площадке, перед мемориалом памяти и славы проходило два разнонаправленных мероприятия. И очень много людей были этим недовольны. Помню, как людей пригласили на TВ, якобы, говорить о депортации, и они сидели спиной к большому монитору. Когда они только заходили в студию, на мониторе была заставка о депортации, а как только они все расселись, заставку сменили на звезду. Кто-то из гостей это заметил и был из-за этого скандал. Слава Богу, я отношения к этой программе не имела и была тогда в декрете, из которого уже не вышла. У нас ведь так в стране: разрушение идет рядом с торжеством. Вот и сейчас так. Идет война, но нам ее преподносят как самое важное и местами торжественное, что могло быть в нашей жизни. А что касается Ингушетии, единственный митинг, который был целиком посвящен депортации, состоялся 23 февраля 2019 года. Это как раз период протестов и активисты тогда просто захватили микрофон и освистали Евкурова, который пытался заговорить о дне защитника отечества. Понятно, что он как военный продвигал именно военную тематику и по ТВ постоянно крутили военные фильмы. И я помню совершенно оправданное возмущение людей – сколько можно уже показывать фильмы про победу и триумф советской армии. Я уверена, что если бы сейчас был у власти Евкуров, то вот этого победобесия по ТВ было бы намного больше, и Ингушетия чуть ли ни в топе всей России шла бы с этими буквами Z и V. Потому что он, как военный, как человек, который сейчас имеет прямое отношение к военному вторжению в Украину, как замминистра обороны, пытался бы показать, что Ингушетия вся поддерживает вторжение.

Photo by Loc Dang on Pexels.com

ВОЙНА, СЕМЬЯ И ОБНИМАШКИ

— Что с твоими родными, что остались в Ингушетии? Переживают за тебя в связи с этим уголовным делом?

— Конечно. Родные переживают. Мама моя до последнего не хотела верить, что против меня возбуждено уголовное дело, она считала, что чуть-чуть времени пройдет и я смогу вернуться домой. Старшая дочь сказала – получается, ты больше никогда не приедешь в Ингушетию. Я бы не стала говорить «никогда». Все режимы рано или поздно падают, рушатся, как и империи. Это лишь вопрос времени.

— Ну, об этом вспоминаешь уже потом. А когда получаешь такое известие, сначала у тебя в голове бьется, как подстреленная птица именно слово «никогда». Я сейчас вот сижу и думаю, а вдруг я маму больше не увижу?

— Я не хочу об этом думать, это будет мешать мне жить и бороться. Это деструктивные мысли, тебе становится очень грустно, у тебя пропадают все силы и ты ничего уже не можешь. Я всегда вспоминаю роман «Унесенные ветром», который читала подростком, я тогда восхищалась сильной Скарлет и мне запала ее коронная фраза. Она произносила ее в неразрешимых в данный момент ситуациях: «Я не могу думать об этом сегодня. Подумаю над этим завтра». Понятно, что полностью выключить мысли невозможно, но стараюсь как-то освобождать голову. Я в относительной безопасности, конечно. Но говорю очень осторожно. Иногда напишу пост и думаю – я сейчас выложу его и опять начнется. На родных начнут давить или еще что. Не знаю, говорила я тебе или нет, но в период протестов мою маму уволили с работы. Она инженер-проектировщик, один из ведущих специалистов, ее всегда хвалили, а тут просто уволили. Вначале мы не понимали, а позже просто узнали, что Евкуров дал такое распоряжение. Как ты понимаешь, я всегда чувствую, что моя семья, мои родные там. Что они в заложниках.

— Я уже спросила, как ты узнала о своем новом статусе. Теперь спрошу, как ты узнала о войне. Что было с тобой в тот момент, когда мир перевернулся?

— Мы с мужем постоянно это дома обсуждали, будет война или нет. И он смотрел на все с позиции рациональной, говорил, что Путин на это не пойдет, потому что санкции обрушат экономику, загонят страну в нищету. А я смотрела на это как женщина, смотрела на Путина и видела в нем психопата, человека, который не способен сдать назад. И вот 24 февраля я проснулась, взяла телефон, как все мы делаем, и увидела сообщение «это жесть». Спросонья подумала, что опять какие-то обыски в Ингушетии, про которые нужно выяснять, писать, давать информацию. Зашла на какой-то новостной сайт и прочла, что Россия вторглась в Украину. Помню, посмотрела на спящего мужа и мне хотелось закричать – я ж тебе говорила, что война будет! – будто он в этом виноват. Потом он проснулся, взял в руки телефон и…

Первые дни мы не ходили в магазин, не делали свою работу, мы безвылазно сидели и мониторили все, что происходит, забывали поесть. Я ничего не могла. Бессовестно срывала все дедлайны, ничего не могла писать, только наблюдать за тем, что происходит.

— Что-то в тебе изменилось? Я об изменениях на уровне привычек, приятия или неприятия чего-то.

— Знаешь, я заметила, что я теперь все время пытаюсь кого-то обнять. Раньше удивлялась, когда на работе девочки подходили ко мне с обнимашечками. Думала – Господи, какие такие обнимашечки, я никогда в жизни в таком не нуждалась, не мешайте работать. А сейчас –действительно хочется живого человеческого тепла, хочется обнимать близких, не знаю, что за этим, может, теряется ощущение реальности мира и так ты пытаешься его удержать. Но при этом, мои собственные дети, которые мне бесконечно дороги, ради которых я, наверное, на все пойду, как бы ужасно это ни прозвучало, в первое время ушли для меня на второй план. Как и во время ингушских протестов, когда охрана Евкурова начала стрелять на митинге, я побежала в сторону выстрелов, забыв на секунду, что со мной сын-подросток. Я потом долго рефлексировала. Почему не убежала с ребенком в обратную сторону? Почему побежала в сторону выстрелов? А ведь хочется думать, что ты хорошая мать. Но мне казалось, что важнее рассказать, что на самом деле происходит, чтоб как можно меньше людей поддались пропаганде. Ведь мои дети сейчас в безопасности и самое главное сейчас – донести слово правды, как бы пафосно это ни прозвучало. Когда я теряюсь, не знаю, как поступить, спрашиваю себя – что делать. И все становится на свои места. Надо делать что должен. И будь, что будет.

Интервью уже было согласовано и готовилось к публикации, когда стало известно, что отца и дочь Изабеллы, находящихся в Ингушетии, вызвали на допрос: «Сегодня Следственный комитет в Ингушетии послал повестки на допрос моему папе и моей дочери. Не хотят они оставить в покое ни меня, ни мою семью. Мало им обысков в 2019-м, когда подчистую забрали всю технику из дома без составления протоколов и, естественно, не вернули. Теперь они хотят, чтобы моя семья рассказала, как я бессовестным образом, дискредитирую Вооруженные силы РФ и сочиняю фейки вместо завтрака, обеда и ужина про наших доблестных военных в Украине».

Беседовала Светлана Анохина