Под гнетом союза насилия. Психолог – о работе с девушками с Кавказа

Выход из культуры насилия лежит в поле информации о другом мире, где доступна свобода выбора, считает Екатерина. Она профессиональный психолог, живет в Москве и уже год в качестве волонтера работает с инициативной группой «Марем», которая помогает женщинам из республик Северного Кавказа, пострадавшим от домашнего насилия. Екатерина просила не указывать ее фамилию и прочие данные, что позволили бы ее идентифицировать, но согласилась рассказать Даптару о специфике работы с кавказскими женщинами, о стыде и вине, о подавленности и свободе.

— Как вышло, что вы вдруг стали волонтером группы, занимающейся Северным Кавказом, регионом непростым, со своими особенностями?

— Вы имеете в виду, почему я решила помогать женщинам из регионов, в которых не нахожусь физически, не будучи в эпицентре событий? На самом деле, я очень хотела, помимо моей основной работы психологом, заниматься волонтерской деятельностью. Может, в нынешних реалиях это прозвучит наивно, но я просто хотела помогать. Конечно, я уже помогаю людям в рамках своей профессии. Но работа – это другое. А когда ты можешь сделать что-то полезное, нужное, хорошее просто так – это очень приятно.

Про группу «Марем» я узнала совершенно случайно, увидела в соцсетях чей-то перепост. Читая их страницу, поняла, что они оказывают не только юридическую помощь, но и психологическую. В силу своей профессии я уже встречалась с девочками, подвергшимися насилию, и работала с ними, поэтому некое представление у меня было, я понимала, с чем придется столкнуться.

Я решила подать заявку, сказав себе: «Если меня одобрят, то хорошо, а если нет, то буду искать дальше». Со мной провели небольшое собеседование, задали очень простые вопросы – какое образование, и какие услуги я могу предоставить. И все получилось, меня взяли.

Мне впервые пришлось столкнуться с коалицией насилия, когда семья не вставала на сторону жертвы, а скорее наоборот

— Вас не смутило, что это Северный Кавказ – не очень знакомый вам регион?

— Наверное, это было импульсивным поступком, потому что, с одной стороны я знала, на что иду, ведь насилие – это не только про Кавказ, но, с другой стороны, конечно, не совсем понимала специфику региона.

— Что для вас было неожиданным? Пришлось ли столкнуться с чем-то таким, о чем вы, может, и слышали, но не имели дела раньше?

— Невероятных потрясений не было, потому что в силу кругозора я знала, что эти вещи существуют. Какое-то понимание было, не могу сказать, что я ходила в розовых очках, а тут познакомилась и сказала: «О, ничего себе!». Но я, конечно, ближе соприкоснулась с традициями, о которых раньше только слышала. 

Удивительным для меня стало то, что в некоторых случаях насилие одобрялось родными. Обычно бывает так, есть человек, совершающий насилие, то есть «злодей», и есть жертва этого насилия. И при работе с пострадавшим в процесс включается семья. А тут мне впервые пришлось столкнуться с коалицией насилия, когда семья не вставала на сторону жертвы, а скорее наоборот. Это было неким шоком. В случае, когда семья на стороне насилия, начинаются трудности, приходится применять другие инструменты. В таких случаях травма, конечно, гораздо глубже, если насилие идет не от одного, а со всех сторон.

Но мне повезло, потому что у нас были случаи, когда родные хоть и не принимали сторону жертвы, но удавалось выйти с ними на какие-то договоренности.

Photo by Mikhail Nilov on Pexels.com

— Были ли истории с хорошим концом?

— У меня больше позитивных историй, они были непростыми, но удалось обойтись без потерь. Потерями я называю ситуации, когда кого-то невозможно спасти, невозможно вывести из критического состояния. Мне лично повезло, и я благодарна за такой опыт. Потому что нормального человека такие истории пугают, даже профессионала, который с этим работает каждый день. Понимаете, когда читаешь в новостных лентах о подобных ситуациях, становится жутко. Но у меня в течение года сотрудничества с «Марем» больше пяти историй со счастливым концом.

Есть одна клиентка, которая после окончания волонтерских сеансов решила продолжать нашу совместную работу. Она для меня очень дорога, и не только потому, что это была моя первая работа с «Марем», а потому что этот человек обладает очень большим мужеством, огромным внутренним ресурсом. Конечно, все остальные мои клиентки не менее ценны, и каждая история мне очень дорога. Но когда впервые сталкиваешься с чем-то очень жестким, то это запоминается более ярко.

Есть насилие физическое, тут все понятно сразу, это больно, это неправильно. А есть насилие психологическое, которое не сразу можно распознать. Мой первый кейс от «Марем» был связан именно с психологическим насилием с использованием различных манипуляций религиозными убеждениями. Девушка смогла это распознать, понять, что над ней совершается насилие, и смогла сама сбежать из дома, не сказав никому, где она. Она сумела обратиться за помощью, чтобы ей помогли встать на ноги, окрепнуть морально и психологически ради дальнейшего пути, дальнейших ориентиров и выборов. Но при этом она оставалась на связи с родными. Это, конечно, была ограниченная связь, потому что на нее оказывалось очень большое давление. Но я предлагала не рвать эту связь, а выстраивать границы. Это не всегда срабатывает, все очень индивидуально. Но, что важно, в течении всей работы она была в контакте со своей семьей.

Сейчас она общается только с братом и сестрой, родители знают, что с ней все хорошо, но доступа для манипуляций у них нет. Нам удалось выстроить границы. Теперь она чувствует внутренние опоры, очень изменилась в позитивную сторону, появился ориентир на жизнь, новые планы.

— Видите ли вы разницу между клиентами «Марем» и клиентками из, например, Москвы?

— Разница, конечно, есть: в системе убеждений и в теме ощущения свободы. Условно говоря, клиентки из Москвы или других более-менее благополучных городов приходят с пониманием того, что у них есть право выбора, что они могут о себе позаботиться. Они осознают, что им, в широком смысле, бояться нечего. А у северокавказских девушек очень много скованности, ограничений, как внутренних, так и внешних, очень много табуированности. Внутренняя среда, некий социальный мир, то, что мы называем «семья», имеет огромное влияние, создавая некий шаблон жизни. Кавказские семьи очень сильно придерживаются традиций, я сейчас говорю не о тех традициях, которые действительно являются здоровыми, а об искаженных традициях, тех, которые правильнее назвать системой манипуляций.

Им просто говорят: ты делаешь то, делаешь так, ты думаешь вот так. И они не могут сказать «нет, я так делать не буду», они даже не допускают мысли, что имеют право не хотеть

— Означает ли это, что работать с девушками с Северного Кавказа сложнее?

— Есть система убеждений и система ценностей внутри семьи, сложнее показать, что есть что-то еще вне этих систем, сложнее выстроить доверие, научить доверять. Показательно, что дети из таких традиционных семей выросли без любви и без умения доверять. Чаще всего у них были, так называемые, «холодные родители».

Если говорить упрощенно, то у московской девочки одна система убеждений, в которой есть право выбора. А в кавказских семьях у девочек, которым даже уже по двадцать лет, этого права нет, за них выбирают. Им просто говорят: ты делаешь то, делаешь так, ты думаешь вот так. И они не могут сказать «нет, я так делать не буду», они даже не допускают мысли, что имеют право не хотеть. У них есть табуирование на звучание самой себя: я могу говорить, я могу выражать себя, я могу выбирать.

В процессе работы с «Марем» меня поразила одна вещь, хотя я и раньше об этом неоднократно слышала. Одну из моих клиенток выдали замуж, не спросив ни ее мнения, ни ее согласия. «Вот мужчина, мы решили, что ты выходишь за него замуж, и ты не имеешь права отказать». В таких семьях идет не только запрет на самовыражение, но еще и существует гипертрофированное чувство вины и стыда. И в этом тоже есть большая сложность, потому что со стыдом вообще очень тяжело работать.

Приходится объяснять базовые вещи, учить тому, что это нормально – не хотеть, не соглашаться делать что-то против своих желаний, и это не стыдно. Разбираем паззл «почему стыдно, за что стыдно, от чего стыдно», а потом собираем его снова в другую картину.

Конечно, работать с клиентками, у которых есть какая-то базовая основа, понимающими, что говорить «я не хочу» – это нормально, гораздо легче. С кавказскими девушками приходится выстраивать эту базу с нуля. Они не знают, что, когда ты озвучила свое желание и получила за это – это не норма, это насилие. И у них возникает чувство вины: я виновата, я заслужила. Чувство вины и чувство бессилия – это очень сложные вещи. У меня есть клиентка, за которую я искренне переживаю, потому что в любой ситуации она сразу скатывается в чувство вины.

Что еще было для меня удивительным: мужчинам в кавказских семьях дозволено практически все. Грубо говоря, для них применять насилие – это нормально. Брат может ударить сестру, и, даже если это не нравится родителям, они будут говорить девочке, чтобы сама его не провоцировала, тем самым поощряя действия брата и вызывая чувство вины у девочки. Таким образом, родители не решают проблему, а подкрепляют ее, превращая насилие в норму.

— Как женщинам из так называемого «патриархального общества» с привитым чувством вины и стыда удается в какой-то момент понять, что это насилие, найти силы вырваться и обратиться за помощью?

— Это внутренний ресурс, стремление выжить. В современном мире, безусловно, легче этот ресурс пробудить, потому что есть источники помимо семьи и среды – есть интернет, соцсети, есть возможность увидеть другую жизнь. И в какой-то момент приходит понимание, что в твоей жизни что-то глобально не так. Но для этого, конечно, должно быть внутреннее желание, какой-то здравый смысл. В случае физического насилия инстинкт самосохранения может дать толчок. Многое зависит от характера человека. Практика показывает, что люди способные на внутреннюю мобилизацию, имеющие жизненный ресурс, способны вырваться. Правда, не все могут осознать происходящее, и также не все могут вырваться даже после осознания. Это как у спортсменов – не все способны добежать до финиша, кто-то сойдет с дистанции. Но тот, у кого есть внутренний стержень, обязательно добежит.

Человек, который подвергался насилию, травмирован. И каждый справляется с травмой по-разному. Кто-то способен уговорить себя, что все нормально, тогда размываются границы. А кто-то, собрав все внутренние ресурсы, будет стараться вырваться.

Photo by Alena Darmel on Pexels.com

— А можно какой-нибудь живой пример? А то мы говорим очень обобщенно.

— Ну, вот, к примеру, одна из девушек, назовем ее А., обратилась с запросом помочь выйти из сложной ситуации в семье. Сразу оговорюсь, что я получила от нее разрешение на рассказ этой истории. Так вот, девушке 24 года, она из северокавказской республики. Там было домашнее насилие со стороны брата: избиение, психологическое насилие, игнорирование проблемы со стороны семьи.

Я взяла кейс. А. оказалась очень интересной, жизнелюбивой и

талантливой. При этом у нее наблюдалась невротическая

тревожность, частые и резкие смены настроения, заниженная самооценка, неспособность самостоятельно решить проблему. И, конечно же, чувство вины и страх перед какими-то изменениями в жизни, страх за свою жизнь.

Мы с ней проработали ее психологические установки и травмы. И она научилась видеть чужие границы и отстаивать собственные, стала увереннее. Нашла какие-то внутренние опоры и жизненные ориентиры. А потом А. пришла ко мне уже со своим молодым человеком, они хотели поработать над улучшением межличностных отношений. Мы до сих пор на связи. И недавно А. сообщила мне, что весной у них свадьба!

— Как человек, находящийся в среде, где психологическое насилие было нормой, где «все так живут», вдруг осознает, что нет, это не норма?

— Факт психологического насилия осознать гораздо сложнее. Как происходит пробуждение внутренних свобод в консервативном обществе, в табуированной среде? Даже в такой среде существует внутренняя сохранность, внутренняя свобода, и желание увидеть, что там за этой чертой, которую мне однажды провели.

Одна моя клиентка от долгое время была под религиозным давлением, ей все время рассказывали, что жить можно только вот по таким строгим правилам. При обсуждении выяснилось, что толчком к пониманию, что так жить она больше не хочет, и надо что-то делать, послужили какие-то самые простые вещи – книга, фильм, пост в соцсетях. В какой-то момент включается бессознательное и начинает выдергивать информацию отовсюду. А отрефлексированная информация складывается в понимание. Поэтому очень хорошо, что есть такие проекты как «Марем», которые озвучивают – обратите внимание, можно жить иначе, и мы можем вам помочь.

Как правило, любое психологическое насилие переходит в физическое

— Иногда люди опасаются, что работа с психологом, да и само обращение в объединения, оказывающие помощь женщинам, повлияет на их веру. Мне рассказывали о девушке, которая так прямо вопрос и поставила – «а вы меня не заставите снять хиджаб?».

— В работу психолога не входит изменения религиозных убеждений. Это нужно знать и помнить. Что прорабатывают с психологом? Это развитие уверенности в себе, самостоятельности, независимости. Раскрытие личностного потенциала, творческих возможностей. Еще можно научиться  распознавать манипуляции и противостоять им, справляться со страхами (а их всегда множество). Но никогда ни один профессиональный психолог не станет посягать на религиозную идентичность клиента.

— А с какими клиентками сложнее работать: с теми, кто пережил психологическое насилие, или с теми, кто пережил физическое насилие?

— Вы знаете, в моей практике не было случаев, когда бы не пересекались психологическое и физическое насилие. Как правило, любое психологическое насилие переходит в физическое.

— Вы работаете психологом и еще занимаетесь волонтерской работой с достаточно тяжелыми случаями. Откуда вы берете силы?

— Я не могу сказать, что не переживаю, когда беру новый кейс, что мне не страшно. Работа с травмами, работа с насилием – это очень тяжело. Но это дает мне возможность показать человеку, что он не один.

А еще, наверное, это результат. Когда девушка, пережившая насилие, совсем сломленная и задавленная вдруг сообщает, что влюбилась, что и ее любят, что планируется свадьба. Или говорит, что планирует пойти учиться. То есть, девушка собирается делать нечто совершенно нормальное, обыденное для нас, но ведь еще несколько месяцев назад это ей представлялось невозможным. Человек расцветает, вместо потухшего взгляда у него сияют глаза – это дает очень много сил. Человек будто рождается заново, и это очень красиво.

Наталия Ахмедова