Для женщины «своих» на войне нет: из опыта очевидцев

В докладе генерального секретаря Совета безопасности ООН от 16 октября 2002-го года «О женщинах, мире и безопасности» женщины и девочки выделены в отдельную категорию как лица, которые в условиях вооруженных конфликтов оказываются в ситуации «повышенной уязвимости».

В странах и республиках, где женщины не представлены или слабо представлены во власти, они не имеют возможности повлиять на решения, принимаемые мужчинами. Но в полной мере расплачиваются за них жизнями, а еще постоянным страхом, рабством и унижением. Даптар поговорил с тремя респондентками о войне и о женщинах внутри нее.

«Во время войны в Чечне все старухи были при работе». Екатерина Нерозникова, журналистка

— С 2017-го по 2018-й год мы с коллегой Юлей Орловой работали по ее проекту «Свои Чужие». Помогали русским и, так называемым, «русскоязычным», оставшимся в Чечне. В большинстве своем это были уже очень немолодые люди, больные, одинокие. И они нас ждали не только из-за продуктовых наборов и лекарств, которые мы привозили, но и чтобы посидеть, поговорить. И если разговор этот хоть немножко затягивался, всплывала тема войны. 

Среди наших подопечных была такая боевая армянская тетка Алена. Рассказывали, что она во время войны даже с боевиками не церемонилась, очень резко отбривала, но они к ней с уважением относились.

Алене на момент войны было около 50 с лишним. Самый неприятный момент, который она вспоминала, это когда пришли федералы-миротворцы. Она пошла за гуманитаркой и увидела, как пьяные федералы мудохают пацана-чеченца, который тоже за гуманитаркой пришел. Бросилась отбивать, а они стали кидаться уже на нее. Кто-то один сказал, мол, чо вы, пацаны, она же женщина, как можно так. И ему ответили – ну, раз женщина, то бить мы ее не будет, но…

А там, на перекрестке была огромная гора мусора всякого. И Алене сказали – вон залезай туда и сиди. Если слезешь вниз, мы тебя подстрелим. И она сидела там, пока они пьяные не вырубились и не уснули. Только к ночи слезла, гуманитарку подобрала, поплелась домой.

У Алены был брат. Федералы схватили его на улице, когда он шел за водой, и потащили расстреливать. Он же армянин, то есть, смуглый, с бородой. Уже поставили к стенке, а тут соседка, чеченская бабка начала орать – «Он ваш, ваш, посмотрите, у него крест на груди!» Те посмотрели, и правда – крест. Отпустили его. И Алена переселила его из дома в сарай. И не пускала туда ни боевиков, ни федералов. Начинала голосить, мол, что вы за мужики, вам не стыдно заходить, у нас там вещи сушатся – белье, лифчики мои, трусы. Спасла. Но брат съехал с катушек и до сих пор в этом сарае живет, сидит там, книги читает, ищет в них масонские знаки.

Кое-какие возможности у женщин были больше, чем у мужчин. Федералы местных русских мужчин могли просто убить, боевики могли забрать на работы – дорогу под обстрелом чинить, а женщин все же нет. Те могли ходить работать. И во время войны все старухи были при работе. Даже совсем старые. Ходили по дворам, с пилами, топорами, что-то распилить, починить, поправить.

И все тетки, которым мы помогали, рассказывали, что еще в самом начале войны дочек старались отправить, отдать куда-нибудь, чтоб их спрятали. Все они очень боялись солдат, и я ни от кого не слышала, чтобы федералов боялись меньше, чем боевиков. Одна из наших женщин рассказывала, как пряталась в подвале вместе с соседками-чеченками и федералы стали кидать туда гранаты. Ей женщины говорят: «Скажи им, что ты русская, тебя не тронут!» Она попыталась выйти, сказать, что тут и свои сидят, так ей ответили – «Какие вы нам свои? Вы с чеченцами все помазаны».

Еще у нас была подопечная, Тамара Васильевна. Ей как-то в самом начале войны чеченцы привели русского солдата, сказали – «Твой. Прячь». Считали, что раз она одинокая русская женщина к ней не пойдут его искать. Полгода он у нее прожил, а потом с помощью чеченцев местных, солдата этого передали его матери.

Матери нужно было найти, чем нас накормить, как это сделать, как нас сберечь, чтобы мы не пострадали, не попали ни под какие бомбежки

Вспомнила сейчас Надю-казачку. Жила Надя в такой настоящей казацкой хате. В войну ей было лет 30, у нее на руках была 70-тилетняя мать, слепая и с диабетом, она практически все время лежала. Надина хата была маленькая совсем. Весь дом – кухня и комната. А в комнате две кровати. Надина и напротив, матери.

К ним ходили боевики за едой, хлеб чтоб спечь, еще чего-то. Кому-то из них Надя приглянулась. Она рассказывала – «Сижу в комнате, вошел один, молодой совсем, сел рядом на кровать, руку положил мне на колено и начал, мол, ты одна, а я холостой, могу на тебе и пожениться». Она говорит – «Я оцепенела, ко мне мужчина никогда в жизни не прикасался!»

И тут мать Нади села в своей кровати.

Как-то это все сразу произошло, мать села, тут же в комнату заглянул другой боевик, и они с первым начали ругаться по-чеченски. Надя толком не поняла, но кое-что уловила, они не знали, что мать слепая, думали, что все это «ухаживание» происходит у нее на глазах, и это каким-то образом сыграло Наде на пользу. В общем, боевики все ушли, а через пару дней к Наде зашел какой-то их старший и сказал, что знает о ситуации, что так нельзя, чтоб при матери приставать и вообще, мы будем тебя защищать.

Во время первой чеченской, особенно в самом ее начале, еще были какие-то стоп-линии, иногда срабатывали какие-то правила из мирной жизни. Но, думаю, если бы это была не первая кампания, а вторая, там бы и мать не помогла, ничего не помогло бы.

Photo by Anna Shvets on Pexels.com

«Опасность, что с девочкой что-то случится, во время войны повышается в разы». Виктория А., госслужащая

— Когда началась первая чеченская, мне было лет 9-10. Моя мама 1949-го, я поздний ребенок. Как и всем другим, нам было сложно в плане бытовых проблем. На женщинах традиционно был готовка, найти достать, накормить детей это стало совсем тяжело. Многие дети поначалу не хотели есть то, что им предлагалось, хотели что-то вкусненькое. Они же маленькие, они понимали, что этого вкусненького просто нет, и не будет еще долго.

Но я была некапризным ребенком и достаточно взрослым, чтобы все это понимать. И у меня семья всегда была небогатой, я росла без отца и никогда мать меня не баловала какими-то изысками. И что-то требовать от матери мне и в голову не приходило. Я слишком рано повзрослела и старалась максимально ей помогать и ее поддерживать.

Первая война наш Ленинский район она не затронула сильно. А вторая уже пришлась по нашему району, разбомбила наш дом. В первую войну народ не ожидал, что все это настолько серьезно, в Грозном было много людей, а это значит – взаимопомощь, какая-то поддержка. А во вторую – люди уже не стали ждать, что будет, а сразу сбежали и город был пустой.

А мы – мать, бабушка и я – остались. У нас не было ни брата, ни папы, ни дяди. Только нас трое.

Матери нужно было найти, чем нас накормить, как это сделать, как нас сберечь, чтобы мы не пострадали, не попали ни под какие бомбежки. Ну, и помимо всего прочего она беспокоилась за меня. На улицу меня старалась не отпускать. Потому что я девочка, мать не хотела, чтоб я лишний раз куда-то ходила, где-то светилась. Не хотела, чтоб я лишний раз попадала на глаза военным, что с «той» стороны, что с «этой». Ведь опасность, что с девочкой что-то случится, во время войны повышается в разы.

Во время войны возрастает беззаконие, возрастает беспредел, много людей не самых высоких нравственных устоев получает в руки оружие, получает власть. И ты вряд ли что-то можешь этому противопоставить, особенно если ты ребенок.

Photo by Ivan Samkov on Pexels.com

«Женщина – очень дорогой товар на войне». Евдокия Москвина, режиссерка

— Мне было 32 года, когда я попала на реальную войну. Это был 2016-й, Сирия, самый разгар боевых действий. Я там снимала фильм «Баллада о стране», документальный. Мне очень хотелось поехать, я понимала, что там происходит что-то очень важное.

И там я впервые встретилась с молодыми девчонками, которые к тому времени уже пять лет жили в войне.

Одна из них была журналистом в Дамаске, работала на телевидении. Рассказывала мне, как война меняет жизнь, само восприятие жизни. Ну, представь, она едет на работу, падает снаряд, попадает в машину, что ехала прямо перед ней, ранит людей, там семья сидела. Она вытаскивает их, звонит в скорую, потом грузит их в машину свою, отвозит в больницу, и едет на работу. Смеялась, мол, опоздала всего на полчаса.

Другую девушку звали Оруа, я у нее жила. Мне тогда сказали, что поскольку я женщина мне лучше в гостинице не оставаться. Во время войны это опасно, даже если отель дорогой и охраняемый. Могут ночью прийти в отель, придут, откроют дверь… Могли изнасиловать, украсть, а потом продать, например. В то время активно работал «рынок людей» и процветала торговля женщинами, от 10 до 15 тысяч долларов стоили женщины. Чем светлее, тем дороже. «Белые лебеди» торговцы называли чеченок, дагестанок.

У игиловцев даже издевательская шутка такая была, мол, как хорошо, наши братья с Кавказа приехали, привезли «белых лебедей», жен своих, сестер, матерей, дочек. Сами погибли, а их нам оставили. И вот тогда я впервые почувствовала, какой пи***ц быть женщиной на войне.

На войне перестают работать все законы, рушатся все нормы и границы, она развязывает руки. И женщина на войне оказывается в несоизмеримо более тяжелом положении, чем мужчина

Оруа рассказывала, что должна была выходить замуж, но не вышла, ее жениха мобилизовали. И пять лет они переписывались, перезванивались, но не виделись ни разу. Ей на тот момент было 35-36 лет, то есть, молодость ее прошла в войне.

Жила она в каком-то закутке, часть домика в старой части Дамаска. Стоило жилье 50 долларов в месяц. Но даже их она не каждый месяц заплатить могла, очень сложно было заработать. Она была из другого города и там вся ее семья осталась. До войны она могла сама себя содержать, а тут уже все изменилось. Из каких-то мелких деталей, слов или молчания у меня сложилось впечатление, что порой ей приходится, скажем так, искать покровителя или принимать чьи-то ухаживания. Это не говорилось прямо, но проскальзывало в наших разговорах.

А со мной был такой эпизод. Это уже был март 2019 года, и мы с моим оператором находились на территории сирийских курдов. В этом регионе не было консульства, посольства. Вообще властей российских не было. Я там была как журналист, то есть, предполагалось, что меня не тронут, я ведь освещаю, что там происходит, по сути, помогаю курдам. Ведь я уеду оттуда, увезу материал и мир узнает, что там происходит. Но и защищать меня не было кому. Полиция практически не работала, гражданские дела во время войны не интересуют никого.

С нами был еще переводчик. Приехал с нами из Ирака. Я платила ему 500-600 долларов в день, за безопасность в том числе. В Ираке он был приветлив и заботлив, а тут его поведение резко изменилось. Он в прямом и в переносном смысле пересек границу.

И как-то вечером он пришел ко мне в номер. Заходит, что-то там начинает выяснять, говорить, что я ему еще деньги должна. Но очевидно, что все это предлог, он как-то слишком агрессивно на меня надвигался. Говорю ему – минутку! Как-то пробираюсь к двери, распахиваю ее и бегу вниз по лестнице, колочусь в номер к моему оператору. Даже там долго не могла придти в себя, у меня был животный страх, я поняла, что чувствуют женщины, когда нет никакой защиты. 

Кстати, когда у нас уже закончилась работа, он продолжал мне писать. Писал что я сука, что он меня ненавидит и отомстит. Может быть, он расценивал меня как военный трофей. Ведь территория войны – это ничья территория.

Женщина – очень дорогой товар на войне. В тот же ИГИЛ вербовали женщин, и за них вербовщику платили больше, чем за мужчин. Это и приманка – «приезжай к нам, брат, мы тут дадим тебе жену!», и практически фабрика по производству детей. Женщина может раз за разом выходить замуж. Овдоветь и снова выйти.

Еще это трофей или награда за доблесть в бою.

Казалось бы, если ты стоишь дорого, то тобой должны дорожить, беречь, но все происходит не так. Ты ценишься, пока тебя можно использовать для сексуальных утех, пока ты можешь рожать, пока ты молода, пока привлекательна.

На войне перестают работать все законы, рушатся все нормы и границы, она развязывает руки. И женщина на войне оказывается в несоизмеримо более тяжелом положении, чем мужчина. Она уязвима, она не защищена ни с одной из сторон. Война вскрывает все низменные животные инстинкты и жертвой в первую очередь становится женщина. Для нее «своих» на войне нет.

Война – это обстоятельства, где много оружия, много смерти, где человек звереет. У захватчиков – азарт и уверенность, что все, что есть на этой завоеванной ими земле, в том числе женщины и дети, принадлежат им. Изнасиловать – это значит опустить, унизить и подчинить. И не только саму женщину, но и всех, чью землю ты захватил, весь народ.

А у того, кто защищает свою территорию, другие резоны. Воюющий мужчина, наверное, чувствует так – женщина, «которую он защищает» должна ему. Должна покормить, приютить, должна и свое тело. Потому что он Воин! Он идет на смерть!

Светлана Анохина