«В Грозном всегда много красивых женщин было, но маму всегда было видно. Но когда рядом был ты – все наоборот становилось коричневое». Это письмо отцу, которого уже нет. Спустя много лет после его смерти дочь вспоминает свою семью – красивую и сильную мать, тяжелое молчание дома и тайну, которая разрушила их жизнь.
– Здравствуй, папа.
Ты умер давно, еще до первой чеченской войны, в 93-м году. Внуков увидеть не успел. Пожить толком не успел, 51 год – не возраст совсем. А мне странно, что уже тридцать лет прошло.
Но я тебя теперь вспоминаю последние годы. Особенно после маминой смерти и моей той находки в ее сундуке. Ты бы свою жену в конце ее жизни и не узнал бы. Я тоже иногда обнимала ее и думала, ну мама моя высокая и стройная была, а я маленькую сгорбленную бабушку обнимаю. Мама смеяться любила, шумная была, а эта старушка последние десять лет вся в черном и с четками в руках, и лишнего слова от нее не слышали. Молчала все больше.
А еще мама была красивая. В Грозном всегда много красивых женщин было, но маму всегда было видно. Яркая, длинноногая, фигура после троих детей как у девочки. Мужчины оборачивались, даже машины останавливались. Вокруг нее все как будто более цветное становилось. Я помню, как мы гуляли с ней – мои братья и я – и побежали в магазин булочки купить, а в это время какой-то мужчина из машины вышел и подошел к маме свататься. А тут мы выбегаем и становимся рядом. Мама смеялась.
Но когда рядом был ты – все наоборот становилось коричневое. Как твой костюм и твоя шляпа. Ты всегда их носил, тогда все преподаватели вузов серьезно одевались, в костюмы. И вот такая как будто атмосфера была вокруг тебя, даже дома, когда ты приходил, мы переставали смеяться и ходили тихо как мышки.
Ты был такой человек расписания. Вставал в пять утра и делал зарядку в зале. Потом выпивал чашку чая и уходил. Я сейчас вспоминаю, что в шесть ты уже выходил из дома. Куда? Не думаю, что на работу, никто так рано на работу не ходил, а мы жили в центре Грозного, и машина у тебя тоже была. Мы, твоя семья, мы привыкли, что тебя все время нет дома, нам даже было так лучше.
Но не маме. Мама всегда хотела, чтобы дом был радостный, веселый, шумный. Мы приходили из школы вечером и болтали за ужином, там телевизор включен, в комнате у братьев их бобины Шизгару поют, а я рассказываю маме свои маленькие новости. А мама шьет в это время, она портниха была хорошая и у нее много клиентов было, всегда много работы. Я тоже начала ей рано помогать – что-то наметать, что-то погладить. Очень рано шить научилась, мы вместе неплохо зарабатывали даже одно время.
Знаешь, папа, я, наверное, могла бы написать миллион писем маме. А тебе вот это только одно, и оно тоже о маме
Я потом поняла, что мы жили на мамины деньги. Все, что у нас было – джинсы у братьев, куртка дутик японская мне – все на ее деньги. Ты ей никогда никаких денег не давал. Родители твои умерли рано, на них тоже не тратил. А на кого? На себя одного? У тебя модные костюмы были, их много было. Шил тебе их портной известный. И пальто тоже. Туфли красивые покупал себе.
Домой ты приходил ночевать. В восемь часов по расписанию. И наша жизнь замирала – пока мама тебя кормила (ты ел молча и читал газету), надо было успеть сходить в ванную. Потом в ней запирался ты на полчаса. Потом свет тушился и все.
Я никогда не видела маму плачущей.
Она всегда встречала нас с улыбкой.
Но когда случился тот скандал в твоем вузе, я впервые увидела, какое ледяное у нее лицо, когда она смотрит на тебя. Мы тогда уже были большие, мне исполнилось двадцать, мальчики старше. Маме уже не надо было так отчаянно делать вид, что все хорошо в ее семье, мы уже понимали, что это не так. Но те два года после скандала и до твоей смерти – я больше всего боялась за маму. Что она не выдержит.
Мы тогда остались втроем – мальчики ушли со скандалом. Перевелись учиться в другие города, раз в неделю звонили нам с мамой и спрашивали о тебе – ты уже ушел из дому или нет. Они хотели нас видеть, но не хотели тебя. Знаешь, папа, даже сейчас, когда нам всем уже так много лет, они ничего не хотят о тебе знать. Они порвали все фотографии, на которых был ты. Я успела спасти две фотографии. Одна наша семейная, мне там два года. Мы выглядим… обычной семьей. На второй фотографии ты очень молодой и в кругу друзей. Смеешься так, как я в жизни не видела. Может, некоторые были тебе ближе, чем друзья, я не знаю.
Про скандал я знаю только, что тебя увидели, а с тобой был студент. Но мне потом рассказали, что это не было секретом ни для кого и никогда. Видимо, только для нас. Не для мамы, в этом я уверена. Мама все знала. Но она была удивительно сильная женщина. И очень нас любила.
Я не кричала. Я к тому времени уже давно чувствовала себя дочкой без отца
Знаешь, папа, я, наверное, могла бы написать миллион писем маме.
А тебе вот это только одно, и оно тоже о маме.
Те два года наша квартира была мертвая.
К маме по-прежнему приходили клиентки домой, и мы жили на эти деньги. Ты переселился в комнату братьев и выходил оттуда три раза в день поесть. Там стоял диван и телевизор, и я не знаю до сих пор, чем ты занимался там целые долгие дни. Мама… не меняла выражения своего красивого гордого лица, по-прежнему одевалась красиво и элегантно, и на все мои попытки поговорить, отвечала: «Ты не должна это обсуждать. Ты его дочь. Это навсегда».
А потом ты не вышел утром к завтраку. Это была суббота, сентябрь. Я постучала в дверь. Тишина. Открыла ее. Ты лежал на диване в одном из своих красивых костюмов. На тебе были туфли, галстук. Волосы расчесаны. В комнате порядок. На столе лежал конверт, на котором было написано мамино имя.
Я не кричала. Я к тому времени уже давно чувствовала себя дочкой без отца. Я взяла конверт и отнесла его маме. Она открыла его. Прочитала. Вздохнула и набрала скорую.
Папа, я не знаю до сих пор, от чего ты умер.
Никто ни разу не произнес слово «самоубийство», даже когда люди приходили соболезновать, все говорили об инфаркте или оторвавшемся тромбе. Я сидела в каком-то уродливом коричневом платке и чувствовала, что задыхаюсь. Мне хотелось кричать, что ты себя убил. Мне хотелось почувствовать, что мне больно и заплакать. Мне хотелось самой лечь и ничего не слышать.
Приехали братья хоронить отца.
Все нужные приличия были соблюдены.
Потом началась война, мы уехали из Грозного в свое родное селение. Я вышла замуж. Мама черное так и не сняла. И с каждым прожитым годом становилась как будто все ниже и ниже. И из нее уходила ее природная радость.
Мы никогда не говорили о тебе.
Ты был тем, чье имя нельзя называть.
У тебя шесть внуков, но твое имя так же проклято, как и ты сам.
После маминой смерти я нашла это письмо в маминых вещах.
Я не знаю, что я хотела бы там увидеть.
Например, слово «прости».
Или чтобы там было обо мне и братьях, что ты нас любишь и тебе жаль.
Там не было ничего подобного.
Твоим красивым почерком было написано, что кому отдать из твоих вещей, что делать с машиной, нашей семейной дачей и серебряным поясом твоей матери. Нет, ты не оставлял его мне, папа. Ты велел отдать его в семью твоей тети, сестры твоей мамы. Думаю, что мама так и поступила. Я ведь даже не знала о его существовании.
Там были инструкции.
Там не было никаких слов любви.
Ты не любил нас, папа.
Я хотела бы тебя простить, но не могу.
Несколько лет назад твоя двоюродная сестра на соболезновании по дальнему родственнику, подсела ко мне и начала рассказывать, каким ты был веселым и классным парнем. И я опять чувствовала, как задыхаюсь, как хочу плакать и кричать от горя одновременно.
Я не прощаю тебя, папа.
И я бы очень хотела, чтобы там, где ты есть, ты об этом узнал.
Загра Магомадова
DAPTAR 