«Мама моя говорила: если бы бог был – ничего бы этого с ней не случилось». Это письмо – попытка зафиксировать семейную историю, о которой долго молчали. Оно адресовано мужчине, которого наша читательница никогда не знала, но чье имя оказалось вписано в ее жизнь через судьбу матери. В письме есть воспоминания о детстве, сиротстве, страхе, бедности и редкой человеческой поддержке, которая помогла выжить и вырасти. Но также в нем рассказ о том, как травма передается через поколения, и о том, что невозможно забыть, даже когда очень стараешься.
– Здравствуйте, А Г.
На самом деле я знаю, как вас зовут, но мне не хочется ваше имя произносить. Так что пишу ваши инициалы – А. Г.
Первым человеком, которому я рассказала, кто был мой биологический отец, стала моя дочка. Сыну вот не смогла, хоть он и старший. А дочке смогла. Сначала она плакала, потом я, а потом мы вместе. Но она сильная, моя девочка. Не зря я ее маминым именем назвала. Она сказала, что ваше имя – Ассхол Говниевич, и она мне объяснила, что это из двух слов сделано – английского, ну и русского. Ругательных слов, но разве она не права?
Девочка моя готова была вместе со мной в эту Г. поехать, ваших детей разыскать и все им рассказать. Но я в этом просто смысла не вижу. И даже не знаю, живы ли ваши дети, они старше моей мамы были. И даже если живы – какая их в том вина. И какая радость мне, если я расскажу вашей семье, что вы из себя представляли. И у меня доказательств нет – даже если б мама была жива, это ведь только ее слова! Слова сироты, за которую никто никогда не вступался. Ваша семья обо мне не знает, да и желания, чтобы они узнали, у меня нет.
Ну подумаешь, какая-то внебрачная дочь дагестанских кровей.
Мамы уже нет, она вообще как-то совсем мало прожила. Ей было тридцать, когда у нее сердце остановилось. А мне было 15. Как и ей тогда, когда вы ее изнасиловали…
Сейчас мне много лет, я маму уже на четверть века пережила, сама бабушка. Вы давно уже в земле, вам за пятьдесят было, когда вы маму мою в свой кабинет втащили. Я даже не знала, как вы выглядели. Много лет я представляла себе, что у вас лицо злодея из индийских фильмов. А потом дочка нашла какие газеты старые в сети. Вы чиновник, ваше фото там было. Плохого качества, но лицо симпатичное. На индийского злодея не похожи. Обычное человеческое лицо. Как вы могли такое нечеловеческое совершить?
У меня самое первое воспоминание – как мама, вся в черной одежде, в чужом дворе моет большую жирную кастрюлю холодной водой
Я вот сейчас пишу, скорее для себя. Мне два года назад диагноз «рак груди» поставили, и я поняла, что мне надо все, что я знаю о вас, записать. Даже не очень понимаю, зачем, но вот надо. Сейчас я в ремиссии и все нормально, но я записываю. Записываю то, что рассказала мама. Не мне, конечно. Своей единственной подруге, тете Марьям. Она рассказывала так буднично, Марьям плакала, а я стояла за шкафом и слушала, слушала.
Как осиротевшая девочка жила в семье многодетного дяди, который устроил ее в контору мыть полы, когда ей было 15. Как в семье этого дяди она была домработницей для его детей, а потом ее полгода мучили в кабинете начальника, а когда о беременности стало известно – ее избили и отправили в аул к двоюродной бабке. Как там ее заставляли работать в поле, объявив всему селу, что ей 18 лет, и что ее муж в Сибири на заработках. Как хотели забрать ее здоровенькую дочку в бездетную семью односельчан, но мама ночью сбежала, завернув меня в старое бабкино пальто.
Как мы жили по чужим комнатам, и мама все 15 лет работала уборщицей, я помню. Сначала жили у дальней родственницы в Хасавюрте, которая над нами сжалилась. А когда мне исполнилось два года, мы уехали в Махачкалу. Снимали крошечную комнату в общем дворе, и мама ходила в чужие дома убирать и готовить.
У меня самое первое воспоминание – как мама, вся в черной одежде, в чужом дворе моет большую жирную кастрюлю холодной водой. Худая, высокая. Черного платка она не снимала – под ним всегда была коротко стриженная голова. Потому что она считала, что ее толстые светлые косы и были тем, что привлекло внимание старого начальника конторы. А потом она косы себе отрезала и плотно платок завязала. Навсегда.
Меня она растила очень сурово. Я до семи лет с ней везде ходила – знала, что плакать и капризничать нельзя. Баловать она не могла, мы все-таки очень скудно жили, и одевала она меня только в серое и черное. И волосы – такие же, как у нее – стригла коротко сама. Ножницами покромсает и сверху платочек. А еще у нее была мантра, что мужчинам доверять нельзя. И в глаза им смотреть – тоже. Вообще при ходьбе в землю смотреть и незамеченной быть.
Я потом долго отвыкала от этих маминых установок. А первое яркое платье – желтое, летящее – мне Марьям купила на выпускной, уже после маминой смерти. И она же с меня платок стянула и к парикмахеру отвела. Говорила, что я мамины уроки забывать не должна, но и свои правила должны появиться.
Мне повезло, знаете? После маминой смерти я у Марьям жила. Она хорошая была, моя неродная тетя. Овдовела молодой, детей не было, жила одна. Она медсестрой работала, а мама там полы мыла в отделении. Так и познакомились, и она нам комнату сдала в своем домике. Это первый дом в моей жизни был, в котором вода из крана текла и туалет теплый.
А после того, как мама однажды утром не проснулась – Марьям оформила надо мной опекунство. Я с ней прожила восемь лет, и это хорошее время было. Я впервые не думала о том, что буду кушать вечером. И возвращалась из школы и потом из института с удовольствием. Набирала ванную и лежала в ней. У меня тогда мечта была – чтобы я всегда жила в доме с ванной! Мой муж говорит, что страшно удивился, потому что это было первое, что я спросила – есть ли у него в дома ванная и течет ли вода из крана.
Я бы хотела вам пожелать гореть в аду, но в посмертные наказания я не верю
Потом я вышла замуж, и тетя Марьям нянчила моих детей, она была им самой главной бабушкой – мы все по-табасарански говорим, хотя это не мой родной язык и не моего мужа. Но дети знают, она с ними много времени проводила. Вот я вроде вам письмо пишу, но получается, что и про тетю Марьям. Она одна была моей семьей так много лет – человек другой национальности, по сути – чужой человек. Но самый родной. А вы дали мне жизнь, но сломали ее и маме, и мне. Я это постоянно с Марьям обсуждала. Она не говорила, что я должна вас простить, она говорила, что таких прощать нельзя, но что ради себя я должна все это забыть.
В последний год у нее инсульт был, она уже плохо разговаривала, но все пыталась мне рассказывать о маме. Я все записала с ее слов. И имя ваше – А.Г. – тогда впервые услышала. Я обещала ей все забыть, и не жить прошлым. Но понимала, что никогда не смогу этого сделать.
И после смерти Марьям я нашла в ее шкатулке – она мне все оставила – и дом, и драгоценности свои – золотой кулон. Вы его маме подарили. За хорошее, так сказать, поведение.
Я закопала кулон в саду. Дочка сказала: «Похороны деда-говноеда».
Вот так.
Меня только одно мучает – что вас никак жизнь не наказала.
Вы убили человека. И вам за это ничего не было.
Я бы хотела вам пожелать гореть в аду, но в посмертные наказания я не верю. Мама моя говорила: если бы бог был – ничего бы этого с ней не случилось…
Загра Магомедова
DAPTAR 