В ситуациях домашнего насилия государство в России встает не на сторону жертв, а на сторону контроля и принуждения: полиция, суды и органы опеки используются для возвращения женщин в опасные условия. Это следует из доклада «Преследование вместо защиты» проекта Ad Rem, основанного на анализе 75 случаев за 2018-2025 годы. Большинство из них приходится на Чечню, Ингушетию и Дагестан.

Как запускается преследование

Для женщин и девушек, чья жизнь или здоровье находятся под угрозой, побег часто остается единственным способом спастись. Однако попытка выйти из-под семейного контроля нередко запускает новый этап давления – уже с участием государства. Типовой сценарий повторяется из кейса в кейс: женщину объявляют в розыск как «пропавшую», против нее возбуждают уголовное дело по ложному заявлению родственников, чаще всего о якобы совершенной краже. После этого полиция задерживает ее в другом регионе и фактически передает семье.

По такому сценарию развивалась история 19-летней Лии Заурбековой, бежавшей из Чечни и найденной полицией в Москве после заявления родственников о ее пропаже, несмотря на то что девушка была совершеннолетней. Лишь вмешательство правозащитников и общественный резонанс позволили ей избежать насильственного возвращения и покинуть страну.

Похожий механизм был использован и в январе этого года, когда в Москве задержали 21-летнюю Айну Манькиеву, скрывающуюся после побега из Ингушетии. Основанием стало заявление матери о якобы совершенной краже – типичный повод для объявления в розыск. Благодаря быстрой реакции правозащитников и резонансу в соцсетях Айну удалось отстоять, сейчас она находится в безопасности.

В ряде семей сохраняется культура «защиты чести», основанная на подчинении, где забота и любовь подменяются контролем и насилием

По опыту правозащитников, в подобных ситуациях полиция в других регионах чаще взаимодействует не с родственниками сбежавшей девушки, а с коллегами из регионов Северного Кавказа. Запросы на возврат поступают от чеченской, ингушской или дагестанской полиции, как правило, по надуманным обвинениям вроде кражи или мошенничества, объясняет Александра Мирошникова, представительница кризисной группы «СК SOS» (организация признана в РФ иностранным агентом).

В таких случаях, отмечает она, речь идет уже не о защите человека, а о формальном исполнении запроса коллег. По словам собеседницы, проблема заключается не в отсутствии законных механизмов, а в нежелании разбираться в ситуации.

«Законы в России одни и те же, и нет никаких обязательных процедур, которые требуют в любом случае передать человека коллегам из другого региона. Возможности опросить женщину на месте, отпустить ее или обеспечить защиту существуют всегда просто ими часто не хотят пользоваться», – заключает Мирошникова.

Насильственное возвращение в семью

Доступ к защите во многом зависит от того, кто именно обращается к системе – сама женщина или ее родственники, обладающие влиянием и связями. Семьи нередко получают поддержку со стороны государства, тогда как просьбы самих женщин игнорируются или оборачиваются против них.

Так, после побега от семейного насилия Селиму Исмаилову задержали в московском аэропорту по делу о якобы совершенной краже, несмотря на то что она находилась в сопровождении адвокатов Центра защиты пострадавших от домашнего насилия. Девушку передали сотрудникам чеченской полиции и отправили самолетом в Грозный. О ее судьбе на данный момент ничего не известно.

Отдельную роль в этих историях играет психологическое давление. Сильные семейные связи нередко заставляют женщин возвращаться якобы добровольно, под обещания безопасности и уговоры родственников. Так произошло с уроженкой Чечни Алией Оздемировой, бежавшей в Грузию от семейного насилия. Поддавшись уговорам дяди, она согласилась вернуться. Спустя несколько дней после возвращения Алию похоронили. Родственники утверждают, что «смерть была естественной», друзья и правозащитники считают, что она могла стать жертвой расправы.

Контроль над женщинами, принудительные возвращения в семьи и игнорирование их просьб о защите остаются социально допустимыми

На Северном Кавказе попытки девушек выйти из-под семейного контроля часто воспринимаются как угроза из-за страха общественного осуждения, отмечает врач-психотерапевт Амина Назаралиева. В ряде семей сохраняется культура «защиты чести», основанная на подчинении, где забота и любовь подменяются контролем и насилием. 

В ситуации сильных семейных и общинных связей страх разрыва с близкими, исключения из сообщества или обвинений в «предательстве семьи» нередко оказывается сильнее даже страха за собственную безопасность, что делает «добровольные» возвращения частью системы контроля, а не свободным выбором, – поясняет Назаралиева.

При этом, подчеркивает она, было бы ошибкой считать такую модель универсальной для всего региона: на Кавказе много по-настоящему любящих семей и партнерств, где насилие неприемлемо. Однако до тех пор, пока насилие продолжает оправдываться языком традиций, благочестия и «заботы», контроль над женщинами, принудительные возвращения в семьи и игнорирование их просьб о защите остаются социально допустимыми и продолжают воспроизводиться.

Опека над детьми как инструмент давления

Еще одним проявлением системного давления, зафиксированным в исследовании Ad Rem, становятся дела об опеке над детьми после разводов. Несмотря на формальное равенство родительских прав в российском законодательстве, в Чечне, Ингушетии и Дагестане суды и органы опеки на практике нередко отдают предпочтение отцам, ссылаясь на традиции, согласно которым дети должны оставаться в семье отца.

Правозащитники фиксируют устойчивую практику, при которой матерей лишают опеки и даже права на контакт с детьми – вопреки интересам ребенка, выводам специалистов и даже судебным решениям. В одних случаях женщины годами не могут добиться исполнения решений судов из-за бездействия приставов, в других – дети фактически изымаются и передаются отцам при прямом или косвенном участии представителей власти.

Давление редко ограничивается действиями одной структуры. Силовые и административные механизмы действуют в связке

В последние годы эта система стала использоваться и мужчинами из других регионов России. Так называемый разводной туризм позволяет бывшим мужьям переводить споры об опеке в суды Северного Кавказа, регистрировать там детей или задействовать неформальные связи, чтобы лишить матерей реальных прав. Так, уроженка Башкирии столкнулась с переносом дела об опеке в Чечню после того, как бывший муж вывез туда ребенка. В другом случае москвичка годами добивалась возвращения дочери, вывезенной в Ингушетию, несмотря на судебные решения в ее пользу. Похожие истории фиксируются и в Дагестане, где матери сталкиваются с фактическим саботажем уже вынесенных решений.

В этих случаях опека над детьми перестает быть механизмом защиты интересов ребенка и превращается в еще один инструмент давления на женщин – часть той же системы, в которой государственные институты и неформальные нормы действуют заодно.

Анализ кейсов показывает, что давление редко ограничивается действиями одной структуры. Силовые и административные механизмы действуют в связке: решения полиции сопровождаются решениями судов, бездействием приставов, вмешательством органов опеки, а в ряде регионов и религиозных институтов. Речь, согласно докладу, идет не о единичных злоупотреблениях, а об устойчивой практике, в которой государственные структуры оказываются не защитниками, а участниками преследования.

Рания Ашурбекова