Правозащитные организации на протяжении многих лет указывают на незаконный и зачастую принудительный характер ранних браков в ряде регионов Северного Кавказа. Несмотря на официальные заявления о «традиционных ценностях», подобные союзы нередко нарушают российское законодательство и международные обязательства страны, а их последствия прежде всего ложатся на несовершеннолетних девушек.

Не мнение, а директива

Ранние браки – хорошая традиция, заявил в конце года Владимир Путин, предложив брать пример с Северного Кавказа. Президент сослался на опыт семьи Кадырова, отметив, что в Чечне и «вообще на Кавказе» детей «женят и выдают замуж в достаточно раннем возрасте».

По мнению исследовательницы и соавторки доклада правозащитного проекта Ad Rem «Насильно замужем» Инны Айрапетян, подобные высказывания со стороны официальных лиц опасны не как «частное мнение», а как политический сигнал. Эти заявления воспринимаются как нормативное указание на то, какое поведение считается правильным и поощряемым.

Когда в качестве примера приводится семья главы региона, где существуют серьезные проблемы с соблюдением прав женщин, это фактически работает как разрешение: государство демонстрирует, что права девочек вторичны, а традициями можно оправдывать нарушение закона и насилие. Такие заявления, подчеркивает правозащитница, легитимизируют практики, которые международное право квалифицирует как вредные и дискриминационные.

Ранние браки на Северном Кавказе остаются достаточно распространенным явлением, говорит адвокат Дмитрий Захватов (признан в РФ иностранным агентом). В большинстве случаев они не воспринимаются как проблема, но при этом и не особо афишируются. По его оценке, публичные заявления высокопоставленного чиновника в поддержку таких практик вряд ли приведут к их открытой демонстрации, однако могут существенно снизить опасения перед возможным вмешательством государства. После того как подобные союзы фактически получают одобрение на высшем уровне, риск правовых последствий для взрослых, вовлеченных в заключение браков с несовершеннолетними, воспринимается как минимальный.

Она описывала жизнь в браке как постоянное насилие и принуждение

На региональном уровне этот сигнал от власти считывается особенно четко, считает Айрапетян. Это фактически «развязывает руки» местным властям и силовым структурам: полиция все чаще отказывается вмешиваться, называя происходящее культурным или семейным вопросом, а органы опеки самоустраняются от защиты детей, ссылаясь на традиционные ценности. В результате давление на семьи усиливается, а государство все дальше отходит от защиты несовершеннолетних, увеличивая разрыв между правовыми нормами и их реальным применением.

При этом, подчеркивает исследовательница, говорить о добровольном согласии несовершеннолетних в таких условиях невозможно. Там, где существует угроза насилия, изгнания из семьи или отсутствует реальная альтернатива, согласие не может быть свободным. Международное право рассматривает детские браки как форму насилия, независимо от заявленного согласия. Экономическая зависимость, социальная изоляция и жесткая иерархия лишают несовершеннолетних возможности выбора.

Травматичный опыт

Даптар публиковал историю чеченки Евы – ей было 17 лет, когда ее мать тяжело заболела и настояла на ее замужестве, объясняя это заботой о будущем дочери. Планы на поступление в вуз пришлось оставить: возможность уехать учиться мать отвергла, и Ева вышла замуж, а вскоре забеременела. Ожидания счастливой семьи исчезли почти сразу. Муж не интересовался ею как человеком, ее роль сводилась к ведению хозяйства и удовлетворению его потребностей.

«Ко мне относились как к мебели», – вспоминает Ева. Образование и собственные планы оказались отодвинуты на второй план. Через несколько месяцев брака, уже беременной, она вернулась в родительский дом.

То, что случилось Асият Магомедовой из дагестанского Кизилюрта не особо отличается от того, что произошло с Евой. В 16 лет девочку выдали замуж за мужчину, который был старше ее на 30 лет. Она только окончила школу и стала второй женой человека с уже взрослыми детьми. Продолжить образование Асият не смогла, муж запретил ей поступать в университет. В 18 лет она родила дочь. Спустя несколько лет Асият смогла уйти от мужа, накопив небольшие деньги. Она описывала жизнь в браке как постоянное насилие и принуждение.

Государство взяло курс на пропаганду ранних браков и раннего деторождения

Последствия ранних и принудительных браков часто становятся заметны лишь спустя годы или даже десятилетия, отмечает семейный психолог Татьяна Карчева. В практике специалистов нередко оказываются женщины 45-55 лет, которые только во взрослом возрасте начинают осмыслять свой брак как травматичный опыт. Речь идет о пережитом домашнем и сексуализированном насилии, тяжелых психологических последствиях, а также о проблемах со здоровьем, в том числе связанных с ранними беременностями.

Истории Евы и Асият иллюстрируют типичные последствия ранних браков, о которых говорят правозащитники: прерванное образование, экономическую зависимость и уязвимость к насилию. Эти последствия не являются частным стечением обстоятельств, они возникают в ситуации, где решение принимается за несовершеннолетнюю девушку, а система защиты фактически не работает.

Курс государства

В качестве рекомендаций исследователи проекта Ad Rem в докладе «Насильно замужем» предлагали пересмотреть статью 13 Семейного кодекса РФ и установить единый минимальный возраст вступления в брак 18 лет во всех субъектах страны. Среди других рекомендаций – ужесточение уголовного законодательства, чтобы сделать ранние и принудительные браки наказуемыми, развитие просветительских и образовательных программ для девушек и женщин, а также для сотрудников полиции, судов и населения в целом, и работа с религиозными лидерами и национальными сообществами для продвижения идеи недопустимости таких союзов.

Комментируя рекомендации правозащитников, адвокат Захватов отмечает, что в текущих условиях ожидать движения в сторону ужесточения законодательства не приходится. По его словам, государство взяло курс на пропаганду ранних браков и раннего деторождения, поэтому тенденции, скорее всего, будут обратными.

Захватов также указывает, что нормы Семейного кодекса, регулирующие возраст вступления в брак, изначально формировались с учетом региональных особенностей. В ряде субъектов, в том числе на Северном Кавказе, на брачные практики влияет сочетание исламских норм и местных обычаев, допускающих более ранние браки по сравнению со светским законодательством.

Суды оправдывают происходящее культурными аргументами, органы опеки встают на сторону семьи, а не ребенка

При этом исламское семейное право не предусматривает государственной регистрации брака: религиозный обряд никах не требует обращения в загс и потому широко распространен в южных регионах России. Сам по себе такой обряд, подчеркивает юрист, не может быть предметом уголовного преследования, однако юридически ограничивает женщину в соблюдении ее прав, например, при разводе.

Правозащитница Айрапетян также считает, что особую уязвимость создает практика заключения браков исключительно по религиозному обряду. Исследовательница подчеркивает, что не во всех случаях это осознанный уход от ответственности, для части людей религиозный брак действительно является ценностью. Однако на практике он все чаще превращается в серую зону, где невозможно зафиксировать насилие, доказать принуждение, требовать алименты или защитить родительские и имущественные права.

Юристы, работающие с такими делами, по словам собеседницы, отмечают, что отсутствие официальной регистрации делает использование механизмов семейного и уголовного права крайне затруднительным. В ряде случаев этот механизм используется осознанно как способ ухода от юридической ответственности.

Система защиты, подчеркивает исследовательница, не дает сбоев в отдельных звеньях, но при этом не работает как система в целом. Полиция возвращает детей в опасную среду даже при прямых заявлениях о насилии, суды оправдывают происходящее культурными аргументами, органы опеки встают на сторону семьи, а не ребенка. Это не частные ошибки, а институциональное бездействие.

В результате девочка, которая пытается сопротивляться давлению семьи и обратиться за помощью, сталкивается прежде всего с усилением насилия. Ее могут изолировать, лишить образования и экономической самостоятельности, стигматизировать как «позор семьи». В таких условиях, добавляет Айрапетян, выбор часто сводится к двум стратегиям: молчать и смиряться или бежать из семьи и региона. Именно побег все чаще становится формой выживания в ситуации, когда государство фактически не признает девочку субъектом права.

Наиля Келдеева