Каково это все детство и юность прожить рядом с отцом, который настолько сломлен горем, что просто не видит, что происходит с его детьми? Каково это понять, простить и пожалеть его, когда тебе самой уже далеко за 50 и ничего исправить нельзя? В нашей рубрике «Отцы и дочки» новое письмо для папы.
– Здравствуй папа.
Я почти не вспоминаю тебя. Но не потому, что не любила. А просто потому, что ты никогда не занимал большого места в моей жизни. В нашей жизни. Ты ушел легко, просто не проснулся в свои 85 лет. Все говорили: «Как повезло!». Я тоже с этим согласна. Потому что прошло десять лет, и из нашей большой семьи – восемь человек! – в живых осталась только я, твоя старшая дочка. Тебе никого не пришлось хоронить – все это упало на мои плечи.
Маму я похоронила последней, в прошлом году. Она уже лежала и мало на что реагировала. А вот наши последыши умерли от ковида – друг за другом, в 51 год. Они же все делали вместе, наши младшие девочки. А умерли по одиночке – сначала Малика, потом Зухра, с разницей в один день. Одна дома, у меня на руках, а вторая – в больнице на ИВЛ. Все тогда заболели – и мои муж и дети, и Рахман, и мама, и тетя Замун, твоя старшая сестра. Все кроме меня. Я даже не чихнула. Просто не спала три недели, пока они метались в горячке и боли. Все выздоровели, кроме последышей, но через два месяца умерла Замун, а еще через полгода – Рахман. Легочная эмболия – вышел покурить и упал. Сказали – последствия ковида.
Я прожила этот год бегом – от одних похорон до других, между больницами, работой и оформлением документов на шестилетнего Гасика, сына Зухры, который теперь живет с нами. Мне было некогда плакать. И эти слезы, которые никуда не делись, давили меня изнутри.
На самом деле, я думаю, что ты умер в 1992 году той ночью, под машиной, которая забрала твоего старшего сына. Ты похоронил Али, и окончательно перестал со всеми нами контактировать. Уходил утром на работу в свою зубную поликлинику, вечером приходил домой, кушал, работал в мастерской и ложился спать. Все.
Ты никогда не спрашивал меня ни о чем. Ты кивал, не глядя на плачущую дочь, и уходил в мастерскую
Я тогда жила в Тюмени с мужем и детьми, и мне девочки докладывали, что происходит в семье. Я от них узнала, что Рахман начал употреблять наркотики и не появляется дома, что мама стала очень религиозной и пытается навязать это младшим дочерям, что Замун ходит по гадалкам, чтобы все исправить в доме. И что ты спишь в своей мастерской на раскладушке. Ты перестал жить и тебя перестало интересовать все вокруг.
Когда в 1996 году Малика убежала замуж в Ингушетию, а потом вернулась через полгода, бледная и несчастная – ты ничего не сказал. Когда Зухра бросила мединститут – ты так гордился, что она идет по твоим стопам! – ты даже не заметил, что она теперь работает в парикмахерской. Когда я привозила детей на лето домой, в Черкесск, ты их почти не замечал. Ты молча смотрел в свою тарелку и, оставив половину, уходил работать в свою мастерскую. Это выводило меня из себя, хотя я ничего не говорила. Но это меня грызло так, что мы в конце концов вернулись из Тюмени назад, и я почему-то надеялась, что это заставит тебя немного ожить.
Ничего не вышло, конечно. Ты прожил 23 года во тьме, которая озарялась только вспышками твоей ярости. Иногда ты пытался бить маму и говорил ей, что она виновата в том, что разрешала Али все. Ты лупил Рахмана палками за то, что он никогда не работал, пил и наживал детей на стороне. Меня ты не трогал. Просто не замечал.
Ты выгонял из дома Малику, когда она отказалась выйти замуж за какого-то вдовца из нашего селения. Ты презирал Зухру за то, что она так и не получила образования, за то, что не вышла замуж. Ты знаешь, как она боялась твоего презрения? После твоей смерти она расцвела. И даже родила сына, которого мы все обожаем. Наш Гасик. Носит твое имя, но ты бы и этого не одобрил.
Иногда, когда я сижу со своим внуком на коленях и мы вместе учим буквы или раскрашиваем картинки, то я внезапно вспоминаю. Как ты ведешь меня в парк. Меня и Алишку. Мне, наверное, лет шесть, а Алишке два года. И ты покупаешь нам в аппарате газированную воду с малиновым сиропом, я ее очень люблю, но мама не разрешает пить из городских стаканчиков. И я смотрю на тебя, и ты улыбаешься и говоришь мне: «Пей! Маме не скажем!» — и я выпиваю эту вкусную воду, и мне сразу делается так легко! Я как воздушный шарик, который в ту минуту привязан к моему запястью.
Таких воспоминаний немного. С каждым годом моего взросления – все меньше. Вот я сижу во дворе и чищу фасоль, а ты приходишь с работы – солидный мужчина в костюме «тройка» и шляпе, у тебя большая кожаная сумка в руках. Ты киваешь и идешь в мастерскую. И эта картина повторяется в моей памяти из года в год – однажды я плакала из-за плохой оценки, потом я болела и сильно кашляла, а еще один раз – у меня была разбита в кровь коленка, когда ты пришел с работы. Ты никогда не спрашивал меня ни о чем. Ты кивал, не глядя на плачущую дочь, и уходил в мастерскую. Я не спрашивала, почему. Я даже тогда знала, что с тобой что-то не так.
Наверное, за все время ты задал мне только один вопрос – когда спрашивал моего согласия на замужество. Это был формальный вопрос перед походом к мулле. Не то, чтобы тебя это сильно интересовало.
Я думаю, что у тебя была депрессия, папа. Я это поняла давно. Замун проговорилась, что ваша с ней мать была «не в себе» и покончила с собой, когда тебе, папа, было восемь лет, а твоей сестре – десять. И что все в селении об этом знали, и никто не хотел в дом такую невестку с плохими семейными болячками, и потому Замун так и не вышла замуж. На мужчин, видимо, эта боязнь не распространялась, потому что маму за тебя отдали спокойно.
Когда мы вернулись в Черкесск, то я пыталась найти помощь. Тогда психотерапевтов было не так много, поэтому я нашла психиатра. Он жил в другом городе, но мой муж сказал, что согласен папу возить на консультации – час езды, не так страшно. Но это вызвало злость у всех – мама, Замун и ты сказали мне приблизительно одну фразу: «Он не сумасшедший».
До того, как я смогла получить психологическую помощь, я винила тебя в том, что моя жизнь сложилась не так, как мне хотелось.
На самом деле, когда я думаю о тебе – я понимаю, что твоя депрессия всегда была твоим спутником, с раннего детства. И усугубилась с приходом мамы в твою жизнь. Ты ее никогда не любил, но я не осуждаю тебя за это, папа. Мама всегда была злой, такой характер. И к тебе она тоже не была добра. Но эта злость ей помогла все удары судьбы перенести, а меня смерть Рахмана сломала окончательно. В один момент я поняла, что сижу в сарае и в руках у меня, старой женщины – веревка. И я осознала, что я видела эту картину много раз со времен своего детства – как ты сидишь в сарае и в руках у тебя – веревка.
Я нашла помощь, папа. Мне было легче, конечно: меня очень поддержала моя семья. Я выплакала все свои застарелые слезы, сидя напротив совершенно незнакомого человека, который просто слушал и направлял меня. Сейчас я живу так, как хотела. Не боясь, что меня потянет в сарай, к веревке.
Мне жаль, что ты прожил свою жизнь так, папа.
Если бы обстоятельства сложились иначе – твоя мама была бы с тобой столько лет, сколько нужно взрослому человеку, чтобы смириться с потерей родителей. И в твоей жизни была бы не наша мама, а любимая женщина – я думаю, что ты был бы прекрасным папой, и что твой дом был бы полон радости и веселья. Но никакого «если бы» нет.
До того, как я смогла получить психологическую помощь, я винила тебя в том, что моя жизнь сложилась не так, как мне хотелось.
Теперь я просто жалею тебя папа.
И эта жалость – не от злости. А от любви.
Записала Зарема Алиева
DAPTAR 