О режиссерке Малике Мусаевой заговорили после показа фильма «Клетка ищет птицу» на 73-м Берлинском кинофестивале в феврале 2023 года. Нежное неяркое кино о чеченской девушке Яхе, которая пытается найти свой путь в жизни – дебютная картина ученицы Александра Сокурова Малики. Сейчас она живет в Германии и готовится к съемкам нового фильма. О чеченских женщинах, конечно. Даптар поговорил с режиссеркой о том, как жить в обществе с жесткими правилами, в котором клетки всегда ждут свою птицу. А также о том, как совместить любовь к родине и свободный творческий дух.
— Малика, я посмотрела ваш фильм и мне он показался очень грустным. И еще я подумала, что у вас сложные отношения с родиной. Ведь даже фильм вы снимали не в самой Чечне…
— У меня с Чечней очень сильная внутренняя связь, но я понимаю, что должна соответствовать довольно жестким правилам. Поэтому вот есть две Малики – одна для чеченских правил и порядка и вторая, которая есть на самом деле. Знаете, это очень жестоко, когда человек хочет оставаться частью своего народа, но его таким, какой он есть, не принимают. Например, это происходит с девушками, если они вступают в брак с представителем другой национальности. Ее полностью исключают из общества. Она как будто не чеченка уже. Такой осиротевший человек, без родины.
Я люблю свою родину, и у меня даже есть такая мечта – совсем отвлеченная, конечно, но есть: домик где-нибудь в Шатойском районе, цветы, козочки. Но при этом я хочу продолжать снимать кино. Я хочу продолжать рассказывать свои истории свободно.
— Вы сняли фильм на чеченском языке, но в приграничном с Чечней ингушском селении. Почему?
— Я бы очень хотела снимать в самой Чечне. Пока училась в Нальчике, сняла там одну короткометражку. И думала, что там же буду снимать свою дипломную работу. Между двумя войнами мы жили в поселке Алды, недалеко от Грозного. И я решила, что вот хочу там снять свою выпускную работу, думала, что в знакомом месте мне будет легче. Но там люди очень настороженно относятся ко всему. Сразу возникают вопросы, зачем вы здесь, кто вы. Я сказала, что вот дочь такого – да, мы тебя помним. Но, в общем, ничего не вышло тогда – я снимала в Кабардино-Балкарии. И когда возник вопрос места – я опять попыталась найти подходящее место, но быстро поняла, что съемка в Чечне – это дополнительные сложности. Но я рада, что нашла Аршты.
В чеченской среде люди не всегда могут сказать, что они думают или чувствуют напрямую
— А еще ваше кино визуально очень лаконичное, в почти монохромных цветах. Мне кажется, что это несомненное влияние вашего учителя Александра Сокурова.
— Во всех наших картинах – я говорю не о только о себе, но и о своих однокурсниках – очень много от Мастера, но это неудивительно. Мы учились у великого режиссера и перенимали какие-то важные вещи у него.
А со цветом вышла интересная история. Когда я наконец увидела Аршты, то сразу вспомнила картины американского художника Эндрю Уайетта. Его работы послужили референсом не только для оператора, но и для звукорежиссера – ведь ты всегда можешь представить себе звуковой фон той или картины. И вот эти приглушенные осенние тона очень хорошо вписались в концепцию фильма. Правда после того, как мы отсняли картину, я некоторое время думала, не поменять ли мне цветовую гамму на более насыщенную. Но потом мне стало понятно, что это только испортит фильм. Драматургически были важны и эти полутона, и слегка подстаренная пленка, они делают фильм тонким и нежным. Так больше обращаешь внимания на то, что происходит с героиней, не концентрируясь на жирной картинке с сочными цветами.
— Для какого зрителя вы снимали кино? Мое впечатление – что для иностранного, не для российского. Условный российский зритель посмотрит и скажет – а, у них так принято. А чеченский решит, что девочка просто дурит.
— Я знаю, что европейские режиссеры всегда думают об определенной целевой аудитории, когда решают, какой фильм снимать. Но я об этом вообще не задумывалась, у меня было только очень сильное желание эту картину снять, а рассчитывать, кто это будет смотреть и для кого я снимаю – это тогда все ушло на тридесятый план. Вот потом, когда уже картину показали в Японии и Гонконге, я подумала, что там же совершенно другая культура, насколько им это все будет близко? Но оказалось, что практически везде это была очень понятная картина без каких-то сложносочиненных драматических линий. И российский зритель тоже воспринимал ее как совершенно нормальную историю.
— Как совершенно нормальную историю о чем? Критика как раз восприняла вашу картину как очень драматическую. Такая «судьба женщины в патриархате». Этому, наверное, нимало способствовало то, что вы сняли очень лаконичную картину, в которой очень немного диалогов. Даже девочки все больше молчат. А вы о чем ее снимали?
— Это картина о взрослении. Мне хотелось показать девушек в переходном возрасте, когда ты еще ребенок, но вот-вот перестанешь им быть. Такой последний миг ускользающего счастья перед взрослой жизнью. И молчание тут говорит больше, чем если бы я переводила все чувства в буквальную речь. Типа «Мне тут плохо». Или «Я хочу уехать». Мне кажется, что это негармонично и все волшебство исчезло бы. Да и в принципе в чеченской среде люди не всегда могут сказать, что они думают или чувствуют напрямую. Вместо этого я пыталась показать взаимоотношения через взгляды, через прикосновения и через природу.
— Ваши героини очень сдержаны, и вся небольшая тактильность отдана двум подругам – даже их мамы ведут себя отстраненно.
— Внутри женского круга – а мне был важен именно этот круг – мы не стесняемся тактильности. Это абсолютно нормально обнять и поцеловать подругу, нормальная практика. И поскольку девочки – обе уроженки этого села, то я наблюдала их в родной среде, так что именно эти отношения подруг предельно естественны, и я так и снимала их.
— У вас почти нет мужчин в фильме. Они или таксисты, или просто пацаны на футбольном поле. Ну и принц на коне, конечно. Исключить мужчин из сюжета было принципиальным решением или так получилось?
— Я хотела показать чеченских женщин. Такими, какими всегда их знала – смелыми, отчаянными и очень крутыми. А если бы я ввела мужских героев – это очень упростило бы фильм. Меня интересовал женский мир, женские переживания. Не уверена, что смогла бы найти мужчин с таким глубоким и интересным внутренним проживанием. Пацаны, футбол – до 12 лет мальчики прекрасны. А потом с ними что-то происходит, и они меняются не в лучшую сторону. Появляется такая жесткость, жестокость. Мужчин мне показывать было неинтересно, я не знаю, что с ними делать и что о них рассказывать.
Я люблю эту землю и люблю все воспоминания, что связывают меня с Чечней. Но я понимаю, что в глазах многих чеченцев я уже и не совсем чеченка
— Женщины часто перестают замечать клетку принципиально. У вас там мама, которая повторяет три раза фразу «Надо терпеть», есть тетя, которая говорит – «Богатая семья, не надо отказывать».
— Знаете, мне хотелось передать нежность и любовь этих женщин. Даже если кажется, что они очень жестко поступают, эта жесткость она вынужденная. Они говорят все это не потому, что они злые и бессердечные – просто они сами это прошли и в их представлении это хорошо. Мне все же кажется, что эти женщины относятся друг к другу с трепетом.
— Картина, которую вы первоначально задумывали и та, что вышла – это один и тот же фильм? Или он поменялся в процессе?
— Одно дело – когда ты сидишь и прописываешь диалоги и сцены, и совсем другое – когда в твоем фильме появляются люди. Живые, настоящие со своим бэкграундом, историей и взглядами. Многие вещи как-то натурально менялись под их видение. Например, актриса, которая играла Хеду, старшую сестру Яхи, корректировала многие вещи, потому что история Хеды – во многом и ее личная история тоже. Она говорила – а вот тут надо сказать так, и вот так на маму посмотреть, потому что я бы так чувствовала себя. Конечно, многое менялось в процессе. Например, название.
— Интересно, что вашу картину называли то «Клетка ищет птицу» то «Птица ищет клетку».
Да, была такая путаница в названиях, но я ее не задумывала. Это название пришло из «писем к отцу» Франца Кафки, я о них узнала на занятиях от Александра Николаевича. У Киры Коваленко даже была короткометражка с таким названием. Ко мне название пришло не сразу, у меня было несколько вариантов. А потом вдруг пришло это название, и я поняла, что это вот то самое.
— Путаница с названиями – очень царапающая и странная. Все-таки разница тут огромна. Но в вашей картине и практически незаметна. Тем более, что девочки, выросшие в патриархальной семье, находятся в клетке от рождения и практически переходят из одной клетки в другую. И мы знаем, что клетка вайнахской женщины намного уже, чем у соседок в Дагестане или Осетии, например.
— Знаете, мы с подругами-чеченками часто говорим о том, что это означает – быть чеченкой. Мы шутя говорим, что на нас уже стоит такое клеймо, что всегда есть обстоятельства, которые ты не можешь изменить или преодолеть, они намного сильнее тебя. Ты родилась уже без воли и есть сила, которая руководит тобой всю твою жизнь. Я для себя вывела формулу: язык – это моя принадлежность к чеченской культуре. Я люблю эту землю и люблю все воспоминания, что связывают меня с Чечней. Но я понимаю, что в глазах многих чеченцев я уже и не совсем чеченка.
— А как выйти из этого состояния связанности обстоятельствами?
— Вот опять же – мы постоянно говорим об этом. Единственный выход – это полный разрыв отношений с родиной. В противном случае ничего сделать нельзя. Хотелось бы пересмотреть все эти правила, одинаковые для всех и иметь возможность идти своей индивидуальной дорогой.
— Невозможно говорить о вашем фильме и не упомянуть вашу главную героиню. Она находит свою клетку, но в каком-то смысле на своих собственных условиях. А вот актриса, которая сыграла роль, как я понимаю после выхода фильма надела хиджаб.
— Да, обе мои героини – и Яха и Мадина выбрали путь, скажем так, ожидаемый. Причем, Хадижа Батаева, исполнительница роли Яхи, хотела покрыться еще в процессе съемок, и мы едва упросили ее этого не делать. Но вот когда мы фильм отсняли, она надела хиджаб и сказала мне, что это грех, что люди увидят ее без платка. Но невозможно же стереть свое прошлое, даже если избавиться от всех старых фотографий или оборвать старые связи. Мы, к сожалению, уже не поддерживаем связь, и я думаю, что она на меня обижена.
— Обижена? Почему?
Я думаю, что ни она, ни ее семья они не ожидали того, что фильм покажут на фестивале, что о нем будут говорить, писать и что его будут смотреть! И вот сразу все родственники подключились – неважно, что ты не сделала ничего плохого – если тебя видно, то это плохо. У нас не надо ничего делать, сам факт попадания на экран или в интернет говорит за себя. Это уже проступок.
— Как ваша семья воспринимает вашу профессию и связанный с ней образ жизни?
— Когда фильм только вышел – в моей родне были просто панические настроения: что вот сейчас за ними придут и уведут. При том, что фильм на тот момент никто не видел. Достаточно было вот этой малости – девушка из их семьи сняла фильм про Чечню. Ну и еще какие-то люди писали – звонили, что я наговариваю на чеченцев, что мы самые свободные люди, и женщины у нас свободные и вот это выражение любимое: «Рай под ногами матери», вы, наверное, слышали такое.
И это все было не в первый раз – после того как вышел тот репортаж с мастером, где он, представляя мой фильм, держит меня за руку, что только я не услышала. Как будто в грязь окунулась. К счастью, мама знакома с Сокуровым и относится к нему с уважением. В общем, я от мамы скрываю, что задумала второй фильм. Говорю ей, что пишу сценарии для детских спектаклей. Моя мама – человек очень простых взглядов. Она вышла замуж в 24 года, воспитывала детей и занималась только домом. Такая классическая чеченская мама и очень религиозная. И вот ей досталась дочка, которая не носит платок и не заводит семью. Я думаю, что она очень напряженно все это переживает.
— Как я поняла, вы собираетесь снимать еще один фильм о чеченских женщинах. Но живете в Германии. Не боитесь, что вот оптика вдали от дома сместится настолько, что ваш новый фильм может оказаться просто переносом дежурного количества ужасов на экран?
— Да, сейчас я работаю над новым фильм, и я боюсь сделать что-то неправильно. Перенос ужасов скопом, как мне кажется, просто опошлит реальные истории женщин, часто – очень тяжелые. Когда я говорила с несколькими протагонистками, то поняла, что мне даже трудно представить, сколько силы им понадобилось, чтобы пройти этот путь.
И если я переношу чьи-то живые истории на экран – я несу ответственность за это высказывание и понимаю, что оно не может быть лобовой атакой. И вот мой внутренний цензор бесконечно говорит мне, что я не могу показывать многие вещи прямо и открыто. «А вот тут лучше не надо, ты же знаешь, чем это может обернуться».
Раньше меня, конечно, раздражал этот голос, потому что – ну как ты можешь называться режиссером или писателем и при этом иметь такие жесткие внутренние ограничения. Но со временем я поняла, что можно сказать и показать все, просто надо найти специальную формулу для любой свой мысли. И что в этом будет больше смысла, чем если рубить все топором.
А если говорить о том, что издалека ты уже не так хорошо понимаешь, что происходит на родине, то еще до разговора с девушками, я написала какой-то черновик сценария. И он на 80 процентов совпал с тем, что там происходило на самом деле.
— Ваш фильм заканчивается тем, что Хеда подхватывает сына и легкую сумочку и уезжает, надеюсь, за границу. Мне вот интересно, что потом происходит. После отъезда, который часто означает разрыв всех старых связей. Я бы посмотрела фильм про «потом».
— Мне пока сложно говорить о своем фильме, он на стадии написания. Но это правда – даже убежав, ты должна быть начеку. Напряжение никуда не уходит и постоянное ощущение страха – тоже. Я здесь иногда выступаю как переводчик и встречаю многих людей с родины. И ты не всегда знаешь, с кем говоришь, и некоторые люди производят такое впечатление, что хочется от них держаться подальше.
Я недавно говорила с одной чеченской девушкой, и она мне рассказала, что иногда выдумывает себе новое прошлое
— А работать опять планируете с непрофессиональными актерами?
Когда я только собиралась снимать «Клетку», то у меня была мысль найти актеров, и я даже проводила кастинг. Но вот человек обучен каким-то штампам и обучен выражать эмоции. И все – индивидуальности уже нет, она стирается. А непрофи – такие какие есть, они не знают, как пользоваться всеми этими актерскими штучками, но они очень органичны во всем. Поэтому – скорее всего, это будут непрофессиональные актеры.
— Вы еще поучились в киношколе Гамбурга после курса Сокурова. Два вопроса – насколько эти два образования отличаются и как думаете – сможете когда-нибудь назвать себя европейским, а не просто чеченским режиссером?
— Да, мне очень повезло, когда я нашла в Гамбурге кинофонд и мои работы увидел директор киношколы Арне Зоммер и взял меня в магистратуру. Конечно, немецкое образование сильно отличается от того, что я получила в России – оно более техническое. В Нальчике у нас не было бюджета ни на что практически – я и мои однокурсники, мы помогали друг другу, работая на фильмах друг у друга операторами и актерами. В Гамбурге я два года училась именно процессу съемки, это очень здорово.
А что касается второго вопроса – я бы не хотела застревать в этом кавказском амплуа, но пока все, что мне приходит в голову, связано с Чечней. Потому что эти темы меня волнуют и не отпускают, а еще я чувствую, что должна говорить об этом, потому что у меня есть такая возможность. Было бы странно, если бы я снимала фильм на какие-нибудь потусторонние темы. Для меня это выглядит так, как будто я закрываю глаза. Хотя иногда хочется снять что-то совсем другое.
— Фильм ужасов? Хоррор?
— Ох, с чеченцами это был бы такой хоррор! (смеется) Я недавно говорила с одной чеченской девушкой, и она мне рассказала, что иногда выдумывает себе новое прошлое. Сказала буквально следующее: «Я придумываю то, что было. То одну вымышленную историю о себе, то другую. И вот в одной из этих историй в прошлой жизни я была инопланетянкой. И знаешь, что? Все истории выглядят правдоподобными по сравнению с той, что была у меня на самом деле. Даже эта инопланетная».
Зарема Алиева
DAPTAR 