Мы привыкли, что яркие протестные, даже явно бунтарские монологи произносят обычно молодые. Слушаем, читаем, порой и восхищаемся, но внутренне поеживаемся – типа, ох, девочка, не так-то все и просто, не так-то и легко, и свобода, о которой ты сейчас так красиво говоришь, иногда оборачивается отчаяньем, одиночеством, страхом, отверженностью. Но наша новая героиня – взрослая женщина. То, что она рассказывает – не оторванные от жизни рассуждения, не утопические мечты, а реальная история конкретной человеческой жизни.

– Я не знаю всех этих слов ученых – феминистка или кто. Просто я с рождения была таким счастливым ребенком, всегда только хотела, чтобы мои дети были тоже счастливы. И чтобы сами решали, как им жить, за кого им замуж выходить, на ком жениться. Чтобы в браке не мучиться, как многие, а как я – радоваться каждому дню вместе. Это нормально мне было. Не вот как они говорят – традиции соблюдать. Ну, не всех они делают счастливыми, эти соблюдения. А жизнь очень короткая, я это так хорошо сама знаю. Поэтому я сейчас живу как в раю. Но этот рай он не просто так на руки упал. Сын мой от меня отвернулся, мы только на праздники созваниваемся. В Дагестан мне и ехать не хочется, потому что меня все осуждают: не так живу, как им надо.

Меня в ауле знаешь, как называли, вот с самого детства? Капризуля. Ну имя у меня Зуля, но все говорили, что меня родители балуют. И вот уже 60 мне, а никто по-другому не называет. Хотя это папа меня баловал, мама строгая была. Папа и муж мой [баловали].

Я младшая, папе было уже пятьдесят, когда я родилась. Четыре брата старших и я одна. И папа мне ничего не давал делать. Говорил маме, что его принцесса не должна руки портить, корову доить, сама иди, пусть дочка поспит. На выпускной мне платье привез из города, туфли армянские с бантиком, розовые. Смешно было, как я в селении в них шла по мокрой грязной дороге. Всегда мне книжки привозил читать. Хотел, чтобы я доктором стала. Вот они с мамой дружно жили, и только как меня воспитывать, договориться не могли. Папа говорил, что мне надо городскую жизнь, чтобы вода из крана текла и работа чтобы была не связана с коровами и полями. А мама мне говорила всегда, что жизнь тяжелая, все уметь надо. Оба правы были, конечно.

В город я так и не поехала. Замуж вышла прямо в этом платье белом и туфлях с бантиком. За одноклассника своего. Папа так не хотел, расстроился. Мама рассердилась. Понимаю ее сейчас – ну кто хочет зятя семнадцати лет? Его мама радовалась зато. Все говорила, что в роду мужчины так рано уходят, отец его умер, потом брат старший, он один был у мамы и бабушки. И вот он сказал: рано женюсь, потому что сердце слабое. А я ему еще сказала на свадьбе: ты постарайся со мной постареть.

Обещал.

Но не сдержал слово. Все обещания выполнил, которые мне давал, а это – нет.

Вот я Капризуля, конечно. Жила с его мамой и бабушкой, они мне ничего делать не давали. Корову, сено – все сами. А когда дочку ждала – как с хрустальной вообще обращались. Мы тогда в Буйнакске жили, муж на зоотехника учился, а я, чтобы не скучать, шить выучилась там. У меня хорошо получалось, и я зарабатываю этим всю жизнь, хотя муж мой говорил: я сам заработаю, ты просто меня встречай вечером дома.

Но мы с мужем двадцать два года прожили вместе как один день. Я знаешь, как хорошо жила в селении?

Потом тяжелый период был тоже, конечно. Прямо сразу в один год все ушли – обе наши мамы, мой папа, его бабушка. Она дольше всех прожила, бедная, слепая была совсем. Очень плакала по маме мужа, хотя она ей не дочка была, а невестка. Все гладила мой живот, я тогда сына ждала, говорила, что вот хочет дожить, на руках подержать. Ничего не получилось. И роды тяжелые такие были, что-то у меня повредилось внутри, больше не было детей. Вот дочка и вот сын.

Но мы с мужем двадцать два года прожили вместе как один день. Я знаешь, как хорошо жила в селении? У нас красиво очень, высоко, прям стоишь, а туман внизу. И дом мой муж перестроил, дом у меня современный был, самый красивый в ауле. И техника у меня была лучшая, машина стиральная даже. Перестроил так сарай, что у меня там швейная мастерская была. Светлая, окна до полу, дочка говорит: французские. И обрыв прямо за окном. И я шила и дома хозяйничала, никогда в поле не работала. Сад только перед домом посадила.

Мой муж всегда помощь нанимал. И сам делал, конечно, но ему надо было умеренный труд. Вот он когда умер, сын очень тяжело переживал, ему 15 было. Говорил, ты почему не следила, ты знала, что сердце плохое! Но это он от горя так, не со зла. Видел же, что следила. Мы очень правильно ели, тяжелую еду редко, овощи, фрукты. Муж не пил никогда, сигареты не выкурил. Работал зоотехником, много ходил пешком, но стресса не было у него. Мы у доктора тоже были, ну порок сердца врожденный, оперировать вроде невозможно было. Но доктор нас хвалил, говорил молодцы, все правильное делаете.

Только вот ничего не помогло. Он вечером пришел, поел борщ, выпил чаю и пошел рано спать, потому что всегда рано вставал, меня будил даже, чтобы доить корову. А тут я проснулась, а корова кричит. Я повернулась, а муж лежит под одеялом весь, только лицо видно. И я сразу поняла, что он умер. Сразу. Лицо чужое такое, усы как будто тоньше. Я кричать не могла год. Потом плакать начала. Я же не помню этот год вообще. Как в тумане. Все на девочку мою упало, она в 10 классе была. Она сильная у меня. Она дом вела, кормила меня чуть не с ложки, следила, чтобы Магашка уроки сделал. И тоже не плакала. У меня иногда какие-то воспоминания просыпаются – как я ночью встаю, а она сидит за столом, учится. Косичка на спине светлая, на спине платок прабабушки. Всю работу делала и училась на отлично. Медаль у нее.

Мой муж говорил, что за Патюлю спокоен.

А вот Магашка… Это боль моя. Они оба такие папины были, но он все время с отцом рос. Машину вместе ремонтировали, косили вместе траву, ну все вместе делали. На работе у отца пропадал, вечно каких-то котят и щенков мне таскал в дом. Я радовалась, думала станет ветеринаром, это хорошая такая работа. А вот все забыл, чему папа его учил. Только молитвы, разговоры про ад и грешников, и о том, что мы с Патей обе … как это у них? Даюс? Я в религии не очень понимаю, я когда росла – только старые бабушки молились, это не для молодых было.

Вот осталась я в 39 одна. Молодая еще. А внутри все болело как у старухи. Сразу какие-то мужчины свататься начали, шутки всякие. А мне так противно. Да у меня такой муж был, вы все рядом с ним как грязь под ногами, так хотела сказать. И братья мои туда же. Или замуж выходи, говорили, или к кому-нибудь из нас жить пойдешь. Потому что женщине нельзя одной. Я так рассердилась, чуть не выгоняла их. У меня говорю дети есть, я не одна. Ну оставили меня в покое, но только потому, что сын есть. Были бы дочки – не отстали бы.

Когда в селе поняли, что я замуж не пойду, стали сватов посылать. Оболтусов своих, которые читать не умеют. Я так злилась, хотя мои невестки, братьев жены, мне говорили: «Ой, Зуля, но девочку же надо замуж, ей уже 19!». Уже! И они что – ее хотят? Они хотят то, что ее папа заработал для нее! Я невесткам сказала, что захочет Патя замуж – выйдет. И за кого сама решит. Ну опять все сказали, что меня папа и муж разбаловали, а вот теперь никого нет, посмотрим на тебя.

Ну я не пропала бы. Муж для дочки тогда маленькую квартиру успел купить в городе, потому что она в университет хотела. И она там жила. Потом Магашку в сельхозинститут устроила, но толку не было. Жили вместе с Патюлей, но он от рук отбился совсем. Она мне звонила, говорила, что он прогуливает, не учится. Пьяный приходит. Пьяный! Вырос в доме, в котором спиртного не было никогда – один раз мужу бутылку шампанского подарили, он ее соседям на сватовство дочери отнес.

Я тогда подумала и решила, что поеду к детям жить. Что мне тут? Взяла свою машинку швейную, дом заперла и уехала. Вот мы втроем стали жить. Но вот счастье закончилось. И в своем доме не могла одна жить, и с сыном все плохо было. Патюля после четвертого курса уехала в Москву в школу экономики учиться. У меня сердце болело, ну как она одна там? Но я же понимала, что моей дочке Махачкалы мало. Она отличница, она английский знает, работала с первого курса, решала контрольные дуракам-однокурсникам. И я сказала – поезжай доченька, я помогу.

Она закрытая совсем была, невестка моя. По улице с занавеской на лице ходила. Мы с Патей ее когда увидели – упали

Поехала в селение, и все продала. Дом, машину, участок земли. Не могла просто возвращаться туда. Опять битва с родней была. Что ты нам не продала. Вполцены? Мне сосед хорошую цену дал – я за свой дом квартиру дочке в Москве сразу купила, не в центре, конечно, но просторную. Чтобы об этом хотя бы моя девочка не думала.

А пока я все это торговала, у Магашки редкий поворот случился. Теперь молится он. И жену себе такую же нашел. Она закрытая совсем была, невестка моя. По улице с занавеской на лице ходила. Мы с Патей ее когда увидели – упали: нос уткой наверх, а на губах спать можно, вместо подушки подкладывать. «Мама, мама!» – говорит, а мне прямо не нравится все.  Какие деньги остались – купила сыну квартиру. Честно говорю – от себя подальше купила. Не нравится мне их образ жизни. Думала отселю и буду спокойно себе жить. Какое там. Деньги все время приходил с меня тянуть. Все время. Я ему говорила: Магашка, работать идите оба с Маликой своей, Аллах просто ничего не дает. Он мне говорит: а мне через тебя дает! Представляешь?

Поругалась с ним и сказала, чтобы не приходил больше. Чужой человек стал, а вчера был такой кучерявый родной сын.

Вот так мы прожили лет восемь. Виделись редко. Я зарабатываю, свой цех открыла, исламские платья шила, выгодно. Пыталась невестку туда устроить работать – работает плохо, а всех перессорила своими сплетнями. Пыталась сына экспедитором сделать – машину разбил, подрался с человеком, у которого я ткани покупаю.

Оба вот нашли друг друга. Детей нет у них, и я, честно говоря, рада этому: между собой только скандалы у них. Иногда думаю, вообще на отца не похож характером. И на моего папу не похож. В кого такой? В дядь своих деревянных, наверное.

В селение я не езжу – не могу увидеть свой красивый дом, который теперь не мой. Но спокойно я жила, привыкла в городе. У меня из окна кусочек моря видно, тоже красиво, как и горы.

А потом моя дочка замуж вышла за русского. В одном здании работали, но этажи разные. А потом вместе в лифте застряли и три часа просмеялись вместе. Родные люди оказались.

Я переживала очень, когда она мне позвонила. Ну тридцать лет уже, работа хорошая, ездит заграницу, даже выглядит не как дагестанки. Она у меня светлая, волосы коротко стрижет, носит брючные костюмы. Машину водит давно. Я смеюсь, что она у меня как та кукла Моника, которую мне папа покупал в детстве. Была такая гедеэровская кукла. Синеглазая. Но вот к русскому зятю я не была готова. Вроде столько лет вместе с русскими живем, а все равно – другие люди.

Поехала я знакомиться. А он москвич, папа профессор химии, мама – доктор. Еще дедушка с бабушкой есть старенькие. И мою Патю обожают. Папа парня сказал, что они просто счастливы, что она станет их семьей тоже. Я думала, что Патя меня стесняться будет, но вот этого в моем ребенке нет и никогда не было. И я от нее все эти магашкины поступки скрывала годами. А тут не выдержала и рассказала. Патя рассердилась ужасно. И сказала: все, мама, ты переезжаешь сюда, не хватало еще, чтобы этот дурачок со своей куклой фарфоровой тебя до инфаркта довели.

И мы поехали втроем в Махачкалу. Квартиру продавать и прочее. Эти два месяца я чего только не услышала. От всех. От сына и его жены, от братьев, невесток, односельчан. «А в лифте застряли вдвоем, ну понятно, чем занимались». «А мы говорили тебе, что нельзя дочку отправлять одну так далеко». «За девушкой глаз нужен, вот теперь не за мусульманина вышла». И вот целый вагон такого наговорили. А когда мужа моего задели, я тут вспомнила, что я Капризуля. Мне все можно! Меня папы и мужа любовь охраняет. Патя потом смеялась, мужу своему сказала по телефону: «Мама расчехлила свой пулемет и стреляла до последнего патрона».

Со всеми поругалась, конечно. Квартиру продала и мастерскую. Часть денег сыну отдала на машину. Откупилась, можно сказать. Он с таким лицом взял, как будто подачки твои не нужны. Спасибо не сказал. Ну что же. Где-то я его пропустила, Магашку. Это мое больное место в сердце.

Живу в соседнем с дочкой подъезде. Шью, как и раньше. А еще в школу пошла работать технологию преподавать. Мне нравится. Но лучше всего – вечером, когда внуков забираю и кормлю их и уроки делаю, пока родители не придут. Они мне все рассказывают, читаю им книжки и собираю с ними лего. Счастье. Первый раз с того сентябрьского утра, когда я увидела серое лицо мужа на соседней подушке. Я знаю, что он бы тоже был счастлив за дочку.

Зять хороший. Видно, что женой гордится и сыновей любит. Летом все на дачу едем – вот зятя семья мне как моя теперь. Вообще не дали мне понять, что я там им не ровня, хотя они все ученые и со степенью.

Если это против наших традиций – счастливыми быть, то себе свои традиции оставьте. Я себе новые придумаю.

Записала Зара Магомадова