О том, легко ли адаптироваться во Франции, если для тебя важна твоя кавказская идентичность, о «дагестанских мозгах» и мальчиках с сережкой, а также о фразе «у нас так не принято» Даптару рассказала наша коллега, в недавнем прошлом дагестанская журналистка Аида Мирмаксумова.

– Вот как-то я сидела в дагестанских гостях, уже здесь, во Франции, и разговор зашел о браке, о замужестве – там почти у всех девочки. И одна мама говорит, что только своего рассматривает, потому что для нее самое важное, чтобы она могла с этим зятем на одном языке говорить. Я подумала про себя, какое счастье, что я могу говорить на пяти языках и мне неважно, какой родной язык будет у моих зятьев. А потом она добавила, что, если зять тут не найдется, то придется искать его в Дагестане и перевозить. И тут я не выдержала и сказала, что мне зять прямиком из Дагестана не нужен – потому что им не девочки наши нужны, а наши документы. И она так замолчала сразу, как будто эта мысль ей не приходила в голову. А может про себя послала меня к черту, потому что лучше знает, что для ее дочки хорошо.

Аида живет с двумя дочками во Франции уже пять лет. Но впервые задумалась об эмиграции, когда ее старшая, тогда еще трехлетняя дочка, вернувшись из махачкалинского садика сообщила, что мальчики не могут носить сережки.

– До этого случая я, конечно, мечтала, чтобы мой ребенок (тогда у меня была только одна дочка) рос свободным, но как-то умозрительно. Хотелось, чтобы она была далеко от тех людей, которые навязывают ей свои религиозные взгляды, да и просто взгляды на жизнь, но это были какие-то очень отвлеченные мечты. Но вот именно в этот момент я поняла, что надо уезжать. Потому что воспитательница тетя Ума сказала, что мальчики не могут носить сережки. Конечно, я объясняла своей трехлетке, что культуры бывают разные и что мужчины могут носить и сережки, и даже юбки. Показывала ей мужчин в килтах и арабском платье. Мальчики могут носить сережки, просто не здесь. Моя мама выслушала мои объяснения и спросила: «Зачем ты ребенка всему этому учишь? Здесь такое не принято.

Вот с этого, наверное, и началось – Аида последовательно поменяла три страны и спустя несколько лет оказалась во Франции. Круг общения у нее здесь абсолютно интернациональный, дагестанцы в нем тоже присутствуют.

– Когда мы только перебрались на юг Франции, то поначалу я не очень стремилась общаться с дагестанцами. Хотя моя близкая подруга, которая давно жила здесь и очень помогала мне с новорожденной малышкой, сразу рассказала, что здесь около 15 дагестанских семей и все они общаются между собой. Думаю, что на каком-то подсознательном уровне опасалась общения с людьми, которые настолько боятся потерять идентичность (а это, по-моему, один из самых больших страхов любого кавказца) и перестать быть частью своей стаи, что меня будут воспринимать очень критически. Мать-одиночка, вдали от своей семьи. Но потом вот в Уразу меня позвали на какие-то пироги и халву, и я с удовольствием пообщалась сначала с одной семьей, а потом и со всеми остальными. Выяснилось, что все уже давно знают, что вот есть такая Аида, журналистка, и даже в курсе, как именно она выглядит (смеется).

Дагестан настолько с этими женщинами и так глубоко внутри, что трудно поверить, что перед тобой – жительница Франции, с французским паспортом и работой

И теперь мы на связи, но не могу сказать, что общение интенсивное.

Конечно, я общаюсь в основном с женщинами. Их истории я специально не выпытывала, но постепенно как-то узнавалось само. Кто-то приехал лечиться, кто-то – чтобы местная медицина помогла родить ребенка; для многих было важно дать детям спокойную нормальную жизнь и хорошее образование. Только один человек на моей памяти открыто признался, что никогда не хотел жить ни в Дагестане, ни в России. Но при этом Дагестан настолько с этими женщинами и так глубоко внутри, что трудно поверить, что перед тобой – жительница Франции, с французским паспортом и работой.

Я вот сначала думала, как они балансируют между двумя мирами – условным Дагестаном и условной Францией. А потом поняла, что они в основном не парятся об этом вообще, такой выбор не стоит. Это вот образ жизни такой. Как для меня, то нормально в мои почти сорок волосы распустить и уложить, а они говорят – вот уже 50, пора платок носить. Как, почему? Ну возраст, несолидно без платка.

Честно говоря, единственное, чем условная Патимат французская отличается от Патимат махачкалинской – это французский язык. Все. Когда ты сидишь в гостях, то совершенно неважно, где ты географически – В Буйнакске, в Монпелье или на луне. К столу подают красивые тарелочки с золотой каемкой, на стенах обои с золотом. Кухня, сами понимаете, какая самая лучшая. И вот это желание сохраниться дагестанцем – оно во всех сферах жизни. Тебе его не навязывают, но внутри семьи – только так и не иначе. Летом у нас тут жара, и все естественно на пляже, мамы с детьми, даже если мама в купальнике, то в воду не полезет – несолидно опять же. И если внезапно Патя приходит не одна, а с Магой, то начинается поспешное закутывание в платки и полотенца.

Когда я слышу, как подросшим детям начинают подыскивать «своих», то думаю только о том, что это все бессмысленно. Так происходит повсюду, куда бы дагестанец ни уехал. Второе поколение, хотя и рождено уже «на чужбине», еще удается вырастить условным французом, но все еще с дагестанскими мозгами. Третье – практически уже никогда. Диссимиляция произойдет просто потому, что загадочная страна предков – это уже что-то из рассказов даже не родителей, а бабушек и дедушек.

Но потом просто поняла, что люди так далеко не смотрят. Некоторые пытаются затормозить процесс, выписывая себе новых членов семьи с далекой родины. Получается, кстати, не очень. Знаю историю про выписанного жениха, который первым делом по приезду обрядил жену в хиджаб. Это не помешало святому человеку подрабатывать воровством и даже посидеть в местной тюрьме, в перерывах поколачивая жену. Но эта история с хорошим концом – девушка развелась. Знаю историю про невестку, которую привезли сюда, а она решила, что раз уже Франция, то пусть будет сплошной праздник и развлечения с поездками. Спутала туризм с эмиграцией. В конце концов вернулась назад, предварительно основательно переругавшись с семьей мужа. Про ее свекровь потом сказали: «Да не умеет даже невесток выбирать!».

Если жизнь – бесконечный список того, что должно быть только так и не иначе, то ты просто обязан ставить эти галочки в таблицу. Я хороший родитель, вырастил ребенка, дал ему жизнь вдали от обычных российских опасностей – done! Теперь надо обеспечить хорошей (в родительском понимании) семьей – done! Помогу растить внуков – done! «А потом что хотят, пусть делают!». Ловушка такая национальная. Это «потом», когда ты свободен в своих желаниях – не наступает никогда, если растить детей и строить жизнь с оглядкой на то, «что скажут люди!».

Можно, конечно, заподозрить меня в том, что я преувеличиваю. Ну вот люди уехали за тысячи километров от дома, что им до того, что скажут в их селе! Но это правда. Они ужасно боятся собственного отрыва от корней, потери своего «кумыкства», своего «аварства». И дети должны это знать и чувствовать обязательно. Что мы не такие как эти французы, как эти арабы. Одна из мам долго боролась с дочкой-подростком. Та хотела мини-юбку. Мама объясняла, что «мы не такие, мы дагестанки, у нас это не принято!».

Именно эта фраза, из-за которой я в свое время уехала из Дагестана.

Но я сначала молча удивлялась. Но с другой стороны – ну чего я хочу от них? Их тоже никто не спрашивал, чего они хотят, им мама тоже выбрала себе зятя/невестку, и теперь в голове привычная схема и они ее транслируют своему ребенку. Мне вот с детства родители говорили, что я могу выходить замуж за кого сама захочу. Я раньше думала, что семья моих родителей – обычная, городская. А сейчас понимаю, насколько мой мир особенный и исключение даже из относительно свободных махачкалинских условий. Я вот два раза выходила замуж за мужчин разных национальностей, я уехала за тысячу с лишним километров, у меня куча татушек, которые я никогда не прячу. А моя сестра вполне счастлива в своем дагестанском микрокосме. Носит хиджаб, соблюдает все, что должно соблюдаться для счастливой махачкалинской жизни.

Не знаю, кстати, чем там история с желанной мини-юбкой закончилась, но ставлю на маму. Возможности поругаться здесь не очень большие – в Махачкале можно к бабушке демонстративно уйти или к тете. Здесь – ты либо ломаешься, либо подстраиваешься до поры до времени.

На последней Уразе тоже слушала вполуха: «Жениху тридцать лет, кумык, хочет невесту современную. Пришли в один дом сватать, а девочка быстро в платок закуталась – не хочет замуж. Он в платке не хочет, она за него, а жаль, так все подходит! И по возрасту – ей 23, и вообще. Но нашли сразу другую, совсем юную, 18 лет. Она тоже не хотела сначала, но он на красивой машине приехал, букет за двести евро привез, она растаяла. Вот виллу в Каннах сняли свадьбу играть. Такая семья хорошая у него – два магазина в Ницце, три квартиры в Махачкале».

Ну почему вам не жалко дочек и единственная возможная опция для них – сидеть дома с детьми или получить минимум образования и мчаться после работы кормить семью?

А вот еще. «У К. мальчик подрос, наверное, придут нас просить». То есть, еще не просят, но мысли уже есть, причем, не «дочку мою просить», а «НАС просить». Это важнее. «У Х. дочку засватали, в Дижон поедет. Х. уже съездила в Махачкалу, оттуда свадебное платье привезла под горло, тут же все с грудью открытой, надо закрытое. И палку танцевальную еще! Говорит, вот выйдет замуж, родит детей. Захочет дальше учиться – я с внуками помогу. На работу выйдет – тоже».

Я пью свой чай из красивой чашки с золотой каемкой и будто никуда не уезжала.

И молчу, потому что все, о чем они мечтают – для меня совершенно неважно. Перед моими дочками весь мир открыт будет. У них будет европейский паспорт, и они вольны будут делать все, что захотят: учиться, работать, общаться с любыми людьми, замуж выходить за любых людей. Ну почему вам не жалко дочек и единственная возможная опция для них – сидеть дома с детьми или получить минимум образования и мчаться после работы кормить семью?

Но я молчу, поскольку прекрасно понимаю, почему.

Потому что мнение, которое донесется через тысячу миль – важно. И похвала, что вот, уехала из Дагестана, но молодец, сохранилась как дагестанка – тоже. Детям, кстати, дают такие хтонические имена прабабок, чтобы ни один француз не выговорил. Вот я много говорю о своей свободе и открытости, но и до меня дотягивается родной Дагестан. Через мою маму. Через тысячи километров. Пишет мне – не говори так, не показывай это, зачем ты так сделала! И я понимаю ее, меня читают и смотрят наши родственники из Дагестана, смотрят мои земляки, которые меня обсуждают, и она напрягается.

А еще мои дочки. У старшей Евы отец грузин и она ассоциирует себя с Грузией. С Дагестаном ее связывают родные с моей стороны, ну и свидетельство о рождении, где написано – родилась в Махачкале. Младшая, Мириам никогда не была в Дагестане. И всего раз видела своих дагестанских бабушек и тетю, которые приезжали познакомиться. Она родилась и живет во Франции все свои пять лет. Практически все наше окружение тут франкоговорящее. И вот ее русский, он – и это ужасно смешно – ее русский с аварским акцентом! Возможно, от папы подхватила, они часто общаются. Но вот вылезает у нее разное еще и в любви к золотым блестящим шмоткам. Когда ее отец приезжает, то привозит какие-то такие штуки, туфли, у которых золото отваливается. Я ругаюсь – а нельзя нормальное? Он такой – ну, красиво же! И когда Мириам все это надевает и еще нос ее аварский, то какая там Франция, это чисто дагестанское село!

Из дома я уехала лет в 20. В Москву. Сначала тосковала так, что тут же вписалась в московскую дагестанскую группу в «Одноклассниках». Чтобы тусить «с нашими», говорить на понятном нам русском дагестанском языке, пересмотрела до дыр «Разные песни по-любому». Полгода продержалась на этих «Песнях», потом вернулась в Махачкалу и поняла, что меня отпустило. Что в Дагестане я жить не хочу, меня там многое раздражает. Те же самые «что люди скажут», «у тебя майка с короткими рукавами, зять идет – нужно прикрыться». Я не хочу помнить, что даже если девочке пять лет, она не может по дому бегать в трусиках, потому что вот тут дядя сидит. Или девочки маленькие еще, лет по 10, дверь в комнату, где они сидят и болтают, закрывать нельзя. Должна быть открыта. В общем, я уезжала, потом возвращалась и уезжала еще дальше. В Москву, в Армению, Грузию, Чехию. И теперь уже Франция. Уехала окончательно.

Но, разумеется, какой-то своей частью я еще там. Особенно, когда что-то происходит. Вот когда наши женщины вышли на митинг против мобилизации, я молчать не могла, на каждом шагу орала – мы даги, мы даги, мы дагестанские женщины вот такие.

О, вспомнила смешное. Совсем недавно я ложилась на операцию. Не знала, как она пройдет и все такое, еще думала увольняться, в общем, решила стол накрыть на работе. И наготовила курзе. На 30 человек. Как нормальный дагестанский даг! Меня спрашивают – зачем? Отвечаю – чтобы вы могли соприкоснуться с моей культурой!

Есть один день в году, когда я действительно скучаю по Дагестану. Это Ураза Байрам. Праздник, когда дагестанцы такие добрые, открытые, никто ни про кого не сплетничает, соседи приятные, родственники тоже, все друг другу дарят подарки, эти дурацкие носки передаривают. И мне этого очень не хватает. Причем, я не религиозна, пост не держу, но очень хочу как-нибудь устроить нам тут Ураза байрам. Так что мы скучаем, конечно, скучаем. Просто жить там не хотим.

Когда семь лет назад я объясняла дочке, что есть разные миры с разными правилами, то отчетливо поняла – не хочу. Не хочу жить в мире, в котором тебя насильно засовывают в придуманные кем-то рамки, а уж если ты родился девочкой, то эти рамки особенно узкие и неудобные. Поэтому и прошла этот путь во Францию через Грузию и Чехию. И я, честно говоря, рада, что в классе моей старшей дочки учатся совершенно разные дети, и в том числе мальчик в сережках. И что для нее все это абсолютно нормально. Что бы там ни говорила тетя Ума из махачкалинского садика.

Записала Амина Кадиева