«С того дня как ты умер, прошло 15 лет. У тебя есть внуки – их четверо. Твое имя мы никому из своих мальчиков не дали, тут мама была тверда». На Даптаре – новое письмо от дочери к папе.
– Здравствуй, папа.
То лето, когда ты умер, я почему-то помню очень ярко.
И это такое счастливое время было для нашей семьи.
Ну для мамы, меня и сестер, конечно. К тому времени ты как-то сам по себе существовал уже лет десять. А мы ничего, мы тогда только на ноги встали. За год до этого мама купила двушку – светлую, с балконом. Взяла в ипотеку в новостройке, потому что уже мы все подрабатывали и могли себе позволить наконец свой дом. Квартира у нас на 17 этаже была, в Подмосковье. И мы вот только весной туда заехали после ремонта и все еще чувствовали себя новоселами и нам было радостно на своих собственных 60 метрах.
Мне было 20, июнь. Такой сияющий июнь, жаркий и зеленый. И я день помню прямо как будто это хроники документального кино – в красках и запахах. Наверное, это мое самое яркое воспоминание о тебе. Ну если не считать того дня, когда мама нас привела в дом твоих родителей, был юбилей твоего отца. Наверное, за пару месяцев до нашего отъезда в Москву. Я тот день тоже помню, потому что на мне было новое платье, которое мне нравилось и косички, которые мама заплела больно-пребольно, они тянули у висков. И я в этих косичках и платьях праздник просидела, смотря в свою тарелку, потому что боялась поймать взгляд твоей матери, он всегда был осуждающий и равнодушный одновременно.
Мне страшно было ей говорить, она мужчинам не доверяла и всех считала если не подлецами, то предателями и слабаками
А в тот июньский день 15 лет назад я только что вернулась с дежурства ночного, а Маниша и Самерка были дома. Самерка пекла свои тортики для кафе в соседнем доме, а Маниша писала курсовую для какого-то своего тупого однокурсника. Ты Манишу, наверное, совсем не знал, ей лет 7 было, когда мама нас подхватила и рванула от тебя и твоей семьи подальше. Но твоя мама про младшую внучку говорила – «больной ребенок», она хромала немного с рождения. И все, больше ничего не говорила. Не любила нас, потому что не любила нашу маму. Но в общем, Маниша у нас самая умная оказалась. Она уже докторскую пишет, языков знает кучу. У Самерки и ее мужа свое кафе, и у меня все в порядке, у нас у всех все в порядке. И мама теперь главврач в своей больнице. А еще мы все живем в соседних домах и мама недалеко, потому что мы – семья, хотя у каждой уже мужья и дети.
Я пришла с дежурства, выспалась, а к вечеру принялась собираться на свидание. Сестры о нем знали, а мама нет. Мне страшно было ей говорить, она мужчинам не доверяла и всех считала если не подлецами, то предателями и слабаками. И вот мы хихикаем и выбираем мне платье, пока мама на работе, и тут почему-то звонит городской телефон. И мы его долго не берем, потому что там одна реклама, а я вообще крашу в этот момент глаза. И телефон звонит долго, и я с одним накрашенным глазом срываю со стены трубку и кричу: «Да!».
И потом я все помню по секундам, потому что вместо рекламы в трубке какой-то страшный плач, и я понимаю, что ты умер. Это была старшая сестра твоя, и я не слышала ее голос десять лет, но сразу узнаю. И говорю ей: «Что? Тетя Мадина, что?». Через пять минут я кладу трубку и иду в кухню – вот с этим своим накрашенным глазом, с густыми ресницами и черной подводкой. В кухне пахнет самеркиными тортами и пионами, девочки наливают мне чай в белую кружку с надписью: «Лучшей старшей сестре». И я сажусь за стол, отпиваю чай и медленно – медленно, по буквам говорю сестрам: «Нашего отца убили». Маниша потом вспоминала, что я как робот двигалась и говорила.
И потом мы молчим, потому что это просто слова и они еще никак не проникли внутрь.
Потом мы собираемся молча и идем в мамину больницу. Почему-то мы не можем подождать маминого возвращения, и нам надо срочно все это обрушить на нее, потому что ее дежурство только началось, и мы не знаем, что нам делать с собой все эти бесконечные часы.
То есть мы не можем идти в шортах и майке, хотя на улице ужасно жарко, но мы, не сговариваясь, идем в комнату и ищем что-то подходящее. Какие-то платья в цветочек, какие-то темные шарфы и пучки на голове. В лифте я вспоминаю про свой глаз и пока мы едем вниз с 17 этажа, я пытаюсь стереть подводку и стряхнуть тушь с ресниц, а потом замечаю какую-то панамку на самеркиной голове и начинаю смеяться: она белокожая, твоя вторая дочка, единственная белая среди нас, у нее аллергия на солнце. А еще она похожа на твоих сестер, папа. Твоя мать говорила про нее: «По крайней мере – красивая, белая», наша мама ужасно сердилась, когда рассказывала об этом. «Эти лезгинские загоны, вы у меня все красавицы», говорила.
Когда мы убежали в Москву, ты, папа, звонил маме целый год. Обвинял ее в развале семьи
Дальше я помню, как мы стоим у ординаторской и ждем маму, и я обнимаю Манишу, она немного дрожит и у нее начинает болеть нездоровая ножка, она всегда болит в стрессе, и я вижу, как она морщится. Самерка грызет красивый красный ноготь, и потом я вижу встревоженную маму, которая бежит к нам. Мы говорим ей новость, и у нее совершенно не меняется лицо. Но потом она смотрит на нас и с нами, наверное, что-то не так, но что может быть «так», если твоего сорокапятилетнего отца ударили розочкой от бутылки в бок в пьяной компании? И мама обнимает нас всех сразу, и от ее халата пахнет лекарствами и духами, и мы просто стоим так некоторое время, не двигаясь.
На похороны мы не поехали.
Мы не хотели, хотя мама сказала, что купит нам билеты, если нужно.
«Нет, – сказала Маниша, поглаживая свою ножку. – Нет, пусть он как будто живет в Махачкале, как и раньше».
А потом мы просто сидели в своей новенькой красивой кухне, и мама рассказывала, как влюбилась в красивого соседа своей школьной подруги. У которого был только один недостаток – он не хотел работать. Его папа получил его после четырех дочерей, и сразу объявил его наследным принцем. В доме все вертелось вокруг него, и вот его отец, который сам работал много и трудно всю жизнь, и его мать, которая обшивала всю округу, вырастили себе сына, который не любил и не умел ничего. Когда родители поженились, то мама, совсем юная студентка, сразу вышла на работу. Она уходила рано утром – мыть полы в роддом, муж еще спал. Когда она возвращалась – после работы, после учебы – он все еще спал. Потом родились мы с Самеркой – черная и белая дочки, а через год – Маниша, но это уже по чистой случайности. И мама прожила так десять лет – в съемной квартире, которую по счастью оплачивал отец наследного принца, потому что мать наследного принца не хотела, чтобы нежеланная невестка со своими дочками поселилась в доме, который они для своего принца построили.
Когда мы убежали в Москву, ты, папа, звонил маме целый год. Обвинял ее в развале семьи. Маму это скорее смешило. Она подругам потом все пересказывала с твоими интонациями. Потом ты звонить перестал, зато твои сестры принялись. Всегда обвиняли маму в черствости сначала, а потом требовали, чтобы мама забрала тебя к нам в Москву. Видимо, ты тогда уже пил очень сильно.
С того дня как ты умер, прошло 15 лет. У тебя есть внуки – их четверо. И мой старший сын – твоя копия, если верить тем немногочисленным фотографиям, которые у мамы сохранились. Твое имя мы никому из своих мальчиков не дали, тут мама была тверда.
Но прошлой осенью я начала видеть какие-то дикие кошмары во сне. И моя коллега посоветовала мне психотерапевта, и, конечно, я получила полный диагноз с непроработанной травмой. И мы решили, что у всякой истории должен быть конец и прощание. И прощение, наверное. И мы поехали в Махачкалу втроем, чтобы сходить на кладбище. Даже списались со своей двоюродной сестрой, чтобы она нам показала то место, где ты похоронен. И вот там был этот огромный памятник. Черный. Папа-мама-сын, вся королевская семья. Золотом даты и имена. Фотография, где ты молодой с улыбкой в 32 зуба.
Постояли молча.
Ничего кроме неловкости за помпезный памятник не испытывая.
Не знаю, было ли это тем, что надо.
Сплю я плохо по-прежнему.
Но кошмары прекратились.
А недавно мой младший сын спросил меня: «А твой папа где?».
И я ответила четырехлетке, что мой папа умер.
А про себя подумала: «Действительно – где? И был ли вообще?».
Записала Мадина Гамидова
DAPTAR 