Зухра из Кабардино-Балкарии, ей 34. Большую часть жизни она старалась соблюдать правила, которые кавказские девушки усваивает еще в детстве. Но что послужило для нее толчком для перемен?

– Сравнительно недавно я начала примерять на себя слово «феминистка». Раньше мне хотелось от него отгородиться из-за ореола смыслов, который люди на него накладывают. Ведь у нас в регионе оно используется как оскорбление.

Семья у меня самая обычная. Отец – бухгалтер, мама – художник. Взгляды на жизнь у них были абсолютно разные. И темпераменты. Единственным желанием папы было, чтоб его никто не трогал. А маме надо было постоянно что-то делать, куда-то стремиться, что-то читать, принимать гостей. Ее кидало из эзотерики в религию и обратно, интересовало все и сразу.  В то время она легко могла бы вписаться в модель феминизма, но себя так никогда не называла. Маме было уже за тридцать, когда она вышла замуж. Я уверена, что она сделала это под давлением.

Но и у отца была не самая поддерживающая семья. Когда он женился на маме, его мать отказалась от него. У нас это называется «сделать харам». Это единственный случай на моей памяти, когда «харам» делают сыну, обычно отказываются от дочерей. Отца просто отрезали от семейных связей, потому что он женился не на той девушке.

В какой-то момент мой отец самоустранился от обеспечения семьи. И мама выкручивалась как могла. Она вечно что-то закупала, перепродавала, вязала – лишь бы нас обеспечить. Но этого все равно не хватало.

Она была учителем по рисованию в школе. Нас не учила. Папа не одобрял. Он считал и до сих пор считает это бессмыслицей. И лет в пять мне просто запретили рисовать. Нельзя было, чтоб папа увидел. Мог закатить скандал. И я просто перестала. Я про это часто думаю. Почему нельзя было меня научить рисовать?

Со временем мама и сама перестала. Я помню, она очень переживала, что теряет все свои навыки. И что у нее просто нет времени, чтоб она могла свободно сесть и делать то, что любит, что умеет. Да и как свободно сядешь, когда в доме есть человек, который это не одобряет? Ты и стараешься не делать, ничем не раздражать, лишь бы избежать скандалов.

Со временем она пришла к мысли, которую внушала нам с сестрой, что нужно просто удачно выйти замуж: «Не выйдешь удачно замуж – будешь жить как я».

Все свои лучшие годы я потратила на то, что сидела и ждала, что кто-то придет и возьмет меня замуж

Замужество – вещь, которая не обсуждается. Ты должна быть замужем. Тебя готовят к этому. Когда я с чем-то не справлялась в быту, мама говорила: «Тебя вернут!». Имеется в виду, что семья мужа такую невестку не потерпит. К примеру, сожгла картошку – тебя на следующий день вернут. А жгла я ее постоянно. И это был чуть ли не самый мой большой страх – быть возвращенной.

Сейчас я ненавижу всю бытовуху. Та же готовка для меня это что-то из области постылых домашних обязанностей, к которым меня приучали с раннего возраста. Это не то, чему радуешься. Это все к чему ты сводишься. Я не говорю, что мама делала это осознанно. Она была травмирована точно таким же воспитанием, которое транслировала нам с сестрой. Я ее не виню, но с последствиями до сих пор учусь жить.

Когда мамы не стало, мы не понимали, как нам дальше общаться. Раньше вся коммуникация велась так: папа говорил маме, она передавала его распоряжения и пожелания нам с сестрой, потом мы говорили ей, а она доносила до него. А тут мы должны были просто с нуля учиться разговаривать.

Все свои лучшие годы я потратила на то, что сидела и ждала, что кто-то придет и возьмет меня замуж. Все ждали, и я ждала. Ходила на работу, одевалась опрятно, красилась, работала, возвращалась, ждала. Один год. Два года. И так я прождала восемь лет. Эти годы можно просто изъять из моей жизни и сказать, что их не было. Это было какое-то безвременье. Я жила словно в каком-то коконе общественных ожиданий, в котором от тебя требуется быть хорошей дочерью, хорошей женой и хорошей матерью. И «хорошая» подразумевает послушную, не нарушающую нормы. Вся твоя ценность только в этом. И неважно, какая ты еще: умная, талантливая или деятельная. Эти все качества нивелируются. Я поняла, что мне скоро тридцать, а у меня ничего нет. Только диплом учителя, который мне не нужен, профессия, которую я не люблю, место, где я не хочу жить.

И тут в мою жизнь врывается Гуля, моя ровесница. И она такая: «Я буду поступать в Гарвард. И буду сдавать самый сложный экзамен в мире». Это на самом деле очень сложный экзамен, который даже сами носители языка с трудом сдают. Она не знала языка, не была в Штатах, у нее не было никакой поддержки.

И она учит английский, составляет план, и сдает этот экзамен. Сдает его лучше, чем Барак Обама в свое время. И получает офер от университета в Нью-Йорке. Я смотрела на нее и не понимала, откуда она такая взялась. Она говорила: «Гуля не видит препятствий. Гуля видит цель». И все. А я тут сижу, жалею себя: «У меня ничего нет». И тут у меня срабатывает: «Почему я так не могу?».

Я подалась на американскую программу для языковых ассистентов, прошла три отборочных тура и получила стипендию. Поехала в Штаты и два года учила американских студентов русскому языку. Мой второй год выпал на протесты BLM. И я в них участвовала. Видела, как люди своей активной гражданской позицией могут менять ситуацию.

Я поняла, что должна менять свою жизнь. Хотела уйти в антропологию, изучать свой регион, женские пространства, писать исследования, которых еще нет.

У нее не было поддержки, а было огромное количество требований, которые на Кавказе предъявляются женщине

Нашла программу на Кавказе по защите прав человека, подалась туда и прошла. Мой бэкграунд не вписывался в эту программу, но они готовы были дать шанс людям, у которых есть бешеное желание. Эта программа стала отправной точкой, откуда я стала двигаться в сторону правозащиты. И сейчас одна из моих обязанностей писать доклады в агентства ООН. Моя семья плохо представляет, что такое моя работа. Ничего из того, что я делаю, не является правонарушением, но из-за того насколько рандомно работают законы в России, ты никогда не можешь быть уверена, что не попадешь под какую-то новую статью УК. Чем меньше знают мои родственники, тем спокойнее и им и мне.

Я поняла, что даже в условиях, где тебя постоянно гасят, можно менять свою жизнь. История с Гулей показала, что я просто искала отмазки для себя.

А еще я помню и много думаю о маме. О том, какой она была и как изменилась. Она ведь была огонь! Мечтала о высотах. Но у нее не было поддержки, а было огромное количество требований, которые на Кавказе предъявляются женщине. Ожидания, которые не берут в расчет никакие твои желания. В какой-то момент я решила, что больше не буду пытаться соответствовать ожиданиям, которые люди на меня возлагают. Это очень сложно, но я пытаюсь.

Записала Майсарат Килясханова