Истории женщин из Дагестана, Чечни и Ингушетии, столкнувшихся с насильственным исчезновением близких, – яркий пример их силы и уязвимости. Помимо боли от утраты, это и новые условия, и необходимость самостоятельного выживания, и борьба за детей, и отсутствие права повторно создать семью, и зависимость от родственников.
При этом чаще всего именно женщины пытаются бороться за справедливость, за своих мужчин. И только в этом семья и общество позволяют им быть смелыми и публичными. К Международному дню пропавших без вести – 30 августа – социолог Саида Сиражудинова рассказывает о некоторых результатах исследований, касающихся судеб женщин, потерявших бесследно своих мужей.
Центр исследований глобальных вопросов современности и региональных проблем «Кавказ. Мир. Развитие» в период с 2006–2022 вел серию исследований «Историческая память народов Северного Кавказа». Часть работы касалась женщин, чьи близкие исчезли. Тема эта очень болезненная, ведь в республиках «пропавшие без вести» чаще всего синоним слову «похищенные», а за ним почти всегда маячат люди в форме, люди при власти, с серьезными удостоверениями и оружием, перегородившие дорогу легковушке или пригласившие «на разговорчик», после которого уже никто никуда не возвращается. Но остаются семьи. Остаются женщины – хранительницы памяти семьи и рода.
Бесследное исчезновение порой человека трагичнее, чем даже его явная гибель. Неустановленный факт гибели приводит к тому, что пока семья ждет его возвращения. Ждут годами, десятилетиями. О том, как живут семьи похищенных, как может измучить надежда найти родного человека или хотя бы место, где он похоронен, как наживаются на горе семьи разного рода негодяи, обещающие передать весточку или помочь в розыске и о причастности к похищениям сотрудников силовых структур написано очень много.
Но сейчас мы хотим остановиться на очень узкой тематике. На историях женщин, которые после исчезновения мужа порой не только оказываются без поддержки, но и становятся жертвами со стороны семьи и близких.
Трагичность ситуации обусловлены спецификой региона, зависимостью женщины от семьи, религии, общества. Женщина, чей муж «пропал без вести» остается в непонятном статусе. Она и не замужем и не разведена, потеря мужа означает потерю возможностей и статуса, «пустоту и беспомощность», «уязвимость», бедность, а в отдельных случаях еще и потерю детей, которых может отобрать у нее семья мужа.
При этом общественное мнение требует от женщины неустанных поисков, усердия в розыске исчезнувшего мужа. Женщин укоряют и если они не готовы заплатить неподъемные для них суммы за очередное ложное обещание «дать поговорить по телефону», «назвать имя человека, которые все решит», «прислать фотографию мужа» и если они платят мошенникам снова и снова.
У многих женщин нет шанса построить какую-то новую жизнь. Не только, потому что такая беда не проходит бесследно, и травма не забывается, но и из-за боязни общественного осуждения. Возможность заключения повторного брака, в случае исчезновения мужа есть, но она не велика. Многое зависит от традиционности конкретного села, местных традиций, и особенностей воспитания женщин.
Большинство женщин, чьи мужья пропали, остались без мужа и возможности вступления в новый брак. По нашим подсчетам Центра «Кавказ. Мир. Развитие», это более 86% женщин из ста изученных случаев.
СПРАВКА: По одной только Чечне за период первой и второй войн было возбуждено 1949 дел о похищении людей, из них только 212 дошли до Европейского суда по правам человека, 1679 были приостановлены. Первое дело по исчезновение в Чечне человека «Базоркина против России», по которому в июле 2006 года ЕСПЧ впервые признал похищение 25-летнего Хаджи-Мурата Яндиева, с 2000 года числившегося пропавшим без вести.
Больше всего историй похищений произошло в Чечне. В каждой – трагедия, боль и пустота. Кто-то вышел в город, кого-то забрали военные, кто-то попал под обстрел в городе, кого-то расстреляли в колонне гуманитарного коридора. Женщины многое предприняли, чтобы узнать правду о судьбе мужей, но все их попытки не дали никакого результата.
«Я потеряла мужа в период войны, в 1995 году, – рассказывает Фатима из Чечни (здесь и далее имена изменены в целях безопасности собеседниц; прим.ред.). – Он вышел в город и исчез. Я долго ждала, искала. И видела ужасы и жестокость, видела разрушение и убитых, я видела все. Поэтому вера переплеталась с болью и осознанием того, что надежды очень мало. Но сердце хотело надеяться».
Милана во время зачисток в Чечне потеряла и мужа, и брата: «Пришли с расспросами военные, забрали из дома мужчин. Больше мы их не видели. И никакой информации о них не получили. Обращались везде. Не хотелось верить. Но много жестокостей творилось вокруг. Мы поняли, что живыми их больше не увидим. Когда их забирали, вырвался крик отчаяния. Сильно сказалось на здоровье. Замуж не вышла, на мне были дети – надо было думать о них. И не могла предать память о нем. Прошли годы, но пустота осталась. Нет даже места [захоронения], а для нас это важно ведь».
Аминат – жительница одного из самых традиционных дагестанских сел, с укладом жизни, полностью определяемым нормами религии, осталась одна после внезапного исчезновения мужа в 1997 году.
«Пошел на работу и больше не вернулся, – рассказывает она. – Была информация, что он находится в Чечне. Мы верили, что он вернется когда-нибудь, что его не пускают, его что-то там держит. Это очень больно. Младший сын знает отца только по рассказам, потому что был очень маленьким, когда он пропал и не помнит его. Конечно, я не могу больше выйти замуж. По религии у меня есть муж. Теперь моя жизнь только в детях. Надеюсь, что его удерживают, и он вернется. Нам говорили, что видели похожего на него человека. Хочется надеяться. Семья мужа оставила мне наш дом. Для детей. Оказывают поддержку. И мои родители тоже. Надежды больше нет. Пришло понимание. И жизнь. Большая часть жизни прожита. В одиночестве, без мужа. Дети рядом и это важно».
СПРАВКА: В Ингушетии без вести пропали несколько сотен человек. Официально признано, что 205 человек пропали в ходе этнического конфликта на территории Северной Осетии и еще больше пропало за время проведения контртеррористической операции в Ингушетии.
Отдельная тема – это отношение с родственниками мужа. Иногда они предлагают невестке перебраться к ним, и тогда взрослая самостоятельная женщина оказывается в зависимом положении, когда нужно постоянно отчитываться о расходах, а ее материальное благополучие в очень большой мере зависит от целого ряда обстоятельств, в том числе от настроения и расположения тех, кто распоряжается бюджетом семьи.
«Мой муж пропал в Пригородном, – вспоминает Залина из Ингушетии об осетино-ингушском конфликте 1992 года. – Он был не один, вместе с другими мужчинами, но никого из них найти не удалось. Это трагедия, которую невозможно забыть. И эту несправедливость тоже. Мне повезло, моих детей не забрали после того, как я оказалась в непонятном статусе. Но я долго жила с этим страхом. О повторном браке речи не могло быть. У нас это не практикуется. Тем более у меня дети, я не могла лишиться и их».
Но бывает, что вчерашние родственники просто выкидывают на улицу женщин с детьми и забирают себе все компенсации. Так происходит из-за правовой неграмотности женщин и традиционного для Северного Кавказа паттерна, по которому все важные решения, особенно касающиеся денежных вопросов, передоверяются мужчинам, поскольку «женщина с таким не справится». В результате пострадавшими по делу проходят отец или брат пропавшего, а его жена и дети, потерявшие кормильца, в лучшем случае получают какую-то незначительную помощь, а в худшем – остаются ни с чем.
«У меня пропал муж в 2005 году, во время зачисток, – делится Патимат из Дагестана. – Мужа отец мне сразу сказал, что я женщина и мужчины сами будут разговаривать и с опрашивающими, и с полицией. Через полгода после исчезновения мужа, мне сказали, что дом, где я жила, принадлежит брату мужа по документам, и он хочет там жить с семьей. Нам с детьми мои родственники выделили комнату. Я не имела образования, вышла замуж в 15 лет. Брак зарегистрирован не был. Хорошо, что дети были записаны на мужа, и мы жили за счет пособия долгое время. Были попытки выставить, что я не могу содержать детей и забрать их. Скорее всего именно из-за этого пособия, но мои родственники защитили меня и отстояли детей. Я не могла пользоваться их добротой всю жизнь. Нашла работу. Вынуждена была убирать. Потом торговать. Так мы и выживали».
Женщина на настоящий момент в регионе остается ограниченной в правах, возможностях, общественном восприятии членом общества. Она крайне зависима от своей семьи, потом семьи мужа и от контроля над ней со стороны общества. Это делает ее крайне уязвимой для злоупотреблений.
В то же время происходит гротескный перекос в сторону обязанностей. Женщина обязана всем: своей семье (быть хорошей дочерью, хорошо себя вести, быть покорной и хозяйственной, обязательно выйти замуж), семье мужа (заботиться о чести семьи и обо всех родственниках, соблюдать адаты, быть религиозной, слушаться), обществу и даже республике, где она живет (заботиться об общественном мнении).
Сами члены общества чаще всего отмечают, что «женщина ниже», «для религии не равны», «для традиционного общества не равны», «патриархат закрепил неравенство».
Большинство женщин принимают все эти требования притом, что обязанности, которые должны быть по отношению к ним, не всегда исполняются. Если вообще об этих обязанностях вспоминают.
Саида Сиражудинова
DAPTAR 