«Про меня все родственники говорят, обсуждают. Чего ей не хватало на старости лет, вот так всех бросила и переехала. Там дети, внуки. Так ведь было? Ну и хорошо. Я первое время переживала, а потом думаю – у нас про всех говорят. Ну, про меня хотя бы есть что. И так напиши – Шахри, 60 лет, считает себя феминисткой», – так начала свой рассказ наша собеседница из Дагестана. Публикуем ее монолог.
– Меня первый раз так золовка назвала. Ты, говорит, феминистка. И она как будто это слово выплюнула. А я даже не знала, кто это такие. На работе спросила, у нас доктор есть молодая, очень современная. Мне она нравится. Сама работает, ничего не просит ни у кого, сына растит. Я ей рассказала, что вот меня так назвали. А она смеется – это комплимент, тетя Шахри, говорит. Это значит, что вы сами себе хозяйка.
Хозяйка. После почти сорока лет в рабстве – хозяйка. И вот теперь я стала свободная. Ну и пускай феминистка. Я потом почитала про них. Нормальные они женщины. Не разрешают себя обижать никому. Я, конечно, за себя как они не боролась. Жила как все. И все время ждала, что это все закончится. Или я умру. Или он. Жаловаться мне не на кого уже. Все, кто мою жизнь строил, умерли.
Мне вот почти 60 лет. Два года назад мужа похоронила. И вот только жить начала. Утром встаю – улыбаюсь. Просто потому, что вот у меня квартира новая, и там все – новое. Я ничего из того дома не взяла. И за окном у меня речка. И я сейчас чай выпью и пойду на работу – не в нашу обшарпанную больницу, а в новую светлую. И буду детей принимать, я свою работу люблю. Я сорок лет не улыбалась столько, сколько в эти два года, честное слово.
…Но вот с того момента, как я его в первый раз увидела – за три дня до свадьбы – с того момента у меня воздуха нет
И вот я себя каждый день ругаю – почему я столько лет так жила? Знаете такой анекдот есть, как муж говорит жене на серебряной свадьбе – если б убил тебя тогда, уже вышел на свободу? Вот я сколько раз хотела его убить? Миллион. А себя сколько? Два миллиона. Все придумывала способы. Иногда смотрю, как он ест за столом, а у меня крышка от казана в руках, тяжелая такая. И вот я представляю, как бью по этой плешивой голове. А когда крыс травила – просто замирала с этой банкой в руках. Думала – или ему или самой съесть прямо сейчас? Потом, когда мне 42 исполнилось, и свекровь моя умерла, я в ее комнату свои вещи перенесла и дверь на ключ запирала. Так спокойнее сразу стало – никто ночью не станет меня трогать. И мужу сказала – ты куда хочешь иди, но ко мне вообще не подходи, я старая, я больная уже. Он кричал, грозился избить. Но потом, видимо, нашел себе утешение, и я хотя бы перестала про убийство думать. Все-таки, это грех. Я намаз делаю, а сама ни о чем другом думать не могу. А сейчас мне так спокойно, когда молюсь.
Он когда умер, мы в ауле были. У золовки тогда тоже муж умер, на соболезнование поехали. А он там поел хорошо, выпил с мужиками, а ночью сестра его меня будит, вставай, нехорошо ему. Инфаркт, сразу поняла. Кричал от боли. Но в селе откуда реанимация? Пока пытались позвонить в райцентр, пока машину искали – все, умер. И вот все плачут, а я как будто из стекла. И глаза как будто сквозь стекло смотрят. Ничего не помню. Дети приехали, внук старший плакал – мой муж дедушка был хороший, лучше, чем он был отец. А я как ничего не чувствую. Неделю не ела ничего. Платье так болталось. Все меня жалеют, а я мечтаю, как домой вернусь и одна буду.
Он не бил меня. Я знаю, что, если пытаюсь рассказать, почему я сорок лет на цепи у него просидела, я не могу объяснить. Я и сама не понимаю до конца. Но вот с того момента, как я его в первый раз увидела – за три дня до свадьбы – с того момента у меня воздуха нет. Я не могу дышать, у меня все болит. Как будто душит что-то. И в его дом когда вошла – все эти низкие потолки, маленькие окна, темно, я решила, что мне надо умереть. 18 лет мне было, понимаешь? И даже умереть мне не дали возможность – в трех комнатах восемь человек жило тогда, я на секунду одна остаться не могла. А потом забеременела. Четыре ребенка родила. Кому они нужны, если я умру?
Вот у меня было всю дорогу чувство, что я умираю. И пока мы в Буйнакск в его дом ехали – я все мечтала, чтобы машина с дороги слетела
Вот после похорон меня сын привез домой, не хотел одну оставлять, сказал дочку приведу ночевать. Я еле-еле отговорила его. И вот дверь закрыла за ним и сижу на кровати. В темноте, в этом платье черном и в этом платке. И мне так хорошо. Я так счастлива. Я помню, что я последний раз так счастлива была, когда медучилище закончила. Меня и мою подружку Хамис в Астрахань брали в роддом работать, там ее дядя главврач был. Вот мы все обговорили, комнату нам сняли с ней вдвоем, и я домой в селение поехала, чтобы родителям сказать. Не ехала – летела от счастья. 18 лет! Даже мысли не было, что меня не пустят, работать же еду, да и недалеко это все, и Хамис родителей мои папа и мама знали. И вот зашла в дом, всех обняла, а потом в комнату, в которой мы с сестрой спали. И увидела его. Свадебное платье на кровати разложено. И я сразу поняла, понимаешь, что все. Проплакала месяц. Потом жениха увидела – 34 года, такой он был нелепый, с усами этими, в шляпе и костюме в полоску. Никакие уговоры не помогали – отец меня ударил впервые в жизни. А мать сказала, чтобы я не смела семью позорить.
И в день свадьбы я одевалась как будто на казнь шла. Как Жанна Д’Арк, про которую нам в школе рассказывали. Вот у меня было всю дорогу чувство, что я умираю. И пока мы в Буйнакск в его дом ехали – я все мечтала, чтобы машина с дороги слетела, и чтобы я – насмерть, а на сестре ни царапины.
Вот такие воспоминания. А потом потихонечку стала от старья избавляться. Ты знаешь, он мне не дал ни разу самой мебель купить. Я и ремонт сама делала – сама заработаю, сама обои поклею. Вся мебель его родителей там стояла, он мне выкидывать ничего не давал. И в комнате матери все ее вещи в сундуке почти 20 лет пролежали. Уф, я когда этот сундук открыла – ключ не нашла, у мужа он где-то лежал, топором сбила замок, а там все моль покушала. Сожгла во дворе со всеми его вещами.
А потом, конечно, сестра его приехала с претензиями на дом. Но не вышло – он там какие-то дела мутил, что могли все отобрать, и на меня дом переписал. Мне еще нотариус сказала, что она ему советовала на сына записать, так он сказал, что, если что, в тюрьму чтобы сын не шел, а жену старую не посадят. И я даже не рассердилась, потому что с того дня как он умер, я такая стала свободная. И черное платье не надела ни разу.
И платок у меня светлый на голове. Достаточно, считаю.
И вот я дом под продажу освобождала, никому не говорила, потому что у моего сына «хорошая» идея была – дом продать и по одному каркасу всем купить, а я чтоб шла к ним жить. А я тихонько с соседкой договариваюсь – дом-то небольшой, но участок и место хорошее. И все думала, где ж я жить хочу. А потом мне Хамис позвонила, и я ей в шутку говорю, что там моя работа, ждет меня? А у них с мужем клиника своя и роддом небольшой. И она мне говорит – приезжай. Я поехала, посмотрела. А там новый дом недалеко. И место такое красивое, речку видно. И я решилась. Не сразу, конечно. Две недели как приехала, не могла заснуть, все переживала. Новый город совсем, кроме Хамис у меня там никого нет. А потом себе говорю: ты на улицу выходишь, а там все то же, что и сорок лет. И даже хуже намного. Дети у тебя взрослые. Помрешь – хоронить приедут. А живи по-новому, сколько осталось. И позвонила Хамис, у нее дочка риэлтор, она мне нашла однушку в высотке. Все документы подписала и опять с деньгами поехала.
У меня три миллиона осталось после продажи, я детям по полмиллиона отдала, а один себе оставила. На хадж. Поедем с Хамис вместе. Все-таки я столько лет в нехороших мыслях жила, мне надо поехать. В общем, я переехала через год после смерти мужа. Сразу после годовщины. Столько криков было, дочки обиделись. Сын старший пытался не пускать меня – любит все контролировать, как отец.
Даже мысль была пойти имя официально поменять. Феминисткой Магомедтагировной стать
Невестка младшая свои силиконы поджала. Противная она, ужас. Так рыдала на похоронах, что «отец» умер, хорошо, что татуаж не размазывается. Так вот мне мои любимые дети сказали: тебе мама уже много лет, а вечных людей нет. Но я им ответила, что мне может и недолго осталось. Но я это «недолго» сама буду жить как хочу.
Вот тогда мне это слово золовка и сказала.
Феминистка.
Пусть. Даже мысль была пойти имя официально поменять. Феминисткой Магомедтагировной стать и родне в общий чат фотографию паспорта скинуть.
Хамис отговорила. Сказала, что пациентки и так мое отчество с трудом выговаривают, а уж имя такое вообще мало кто запомнит.
В этом году у меня племянница замуж выходила. Так я приехала и при всех ей сказала – ничего не терпи. Кто тебе скажет терпи, даже если мать родная – посылай подальше. На меня посмотри и пойми, что жизнь одна. И если помощь нужна – ко мне приезжай, квартира, хотя и однокомнатная, я для тебя место найду.
Хамис посмеялась и сказала, что сразу видно феминистку – они друг за друга горой.
Вот такая у меня история. Настоящая. И ты первая, кому я говорю про свои прежние мысли нехорошие. Это мне, наверное, никакими молитвами не исправить. Но ты так и напиши – записала рассказ настоящей дагестанской феминистки старшего поколения.
Записала Бадружихан Кенжеболатова
DAPTAR 