Лидия Михальченко много лет работала журналистом на Кавказе: писала как о ситуации с правами человека в регионе, так и о социальных проблемах и политических процессах. Четыре года назад она сама занялась правозащитной деятельностью и создала проект “Кавказ без матери” – о правах жительниц региона на родительство после развода.
— Когда и как вы решили, что будете заниматься проблемами женщин?
— Когда я начинала работать на Кавказе, женщины заводили меня в свои комнаты, рассказывали, что их бьют, что за фото парня в телефоне их могут убить. Но это не обсуждали ни в СМИ, ни в дружеских компаниях. Никто не соглашался рассказать свою историю для журналистского материала. Я решила, что вплотную займусь этой темой в 2018 году, когда приехала на Кавказ и посетила святилище в селении Горная Саниба (Северная Осетия). Я тогда уже сама была дважды мамой и почувствовала, что важно этим заниматься.
— Проект “Кавказ без матери” начался с исследования проблемы. Почему?
— Когда я принесла редактору “Кавказ.Реалий” очередной материал о женщине, у которой отобрали детей, он задал вопрос – “А сколько вообще таких женщин?” Но такую статистику никто не вел. У каждой женщины была знакомая, у которой отобрали детей, то есть все про это знали, на этого как будто не было.
Собрать статистику могли бы власти, но они в этом не заинтересованы. Они же утверждают, что “у нас такого нет”. Поэтому я решила провести исследование – если не подсчитать, то опросить несколько десятков женщин, чтобы показать, что это системная проблема, чтобы предоставить инструмент для адвокатов, которые в судах защищают женщин, для журналистов, которые об этом пишут, для правозащитников. Важно, чтобы и сами женщины, которые могут столкнуться с этой проблемой, знали о ней изнутри.
Лидия Михальченко родилась в Ростове-на-Дону, с 17 лет занималась журналистикой, с 24 – ездила на Кавказ, работая в “МК на Дону”, писала про суды по делу Ульмана, делу Худякова и Аракчеева, брала интервью в том числе у Алу Алханова и Юнус-Бека Евкурова, вела сайт оппозиционного ингушского деятеля Макшарипа Аушева. В 2009–2011 годах полностью посвятила себя кавказским темам, работая на “Кавказском узле”.
В 2011 году Михальченко переехала в Израиль, где вышла замуж и родила двоих детей. Про Кавказ писала эпизодически: например, про селение Абу-Гош, находящееся в десяти километрах от Иерусалима и предположительно населенное потомками чеченцев, про миграционный кризис на границе Беларуси и Польши, про беженцев из Чечни, про ингушскую “болотку”. А в 2019 году плотно занялась правами женщин. Мы поговорили с Михальченко о ее работе.
— А как можно было бы собрать статистику?
— В кавказских республиках это несложно сделать. Все классные руководительницы в школах и воспитательницы в детских садах знают, сколько детей у них растет без мамы. Если бы власти спустили им указание предоставить эти данные (как, например, Кадыров спускает указание провести субботник или митинг), мы бы получили цифры.
В 2021 году я разговаривала с уполномоченным по правам ребенка в Чечне. В частной беседе он признал, что проблема есть, но никто этим заниматься не будет. Примерно такую же реакцию я получила от дагестанских и ингушских чиновников. Никому это не нужно.
— Почему?
— Потому что это не баг – это фича. Это осознанная политика: власть над женщинами полностью вручена мужчинам. В частности, для того, чтобы пассионарную часть общества отвлечь от протестной активности: да, у вас нет власти в вашем регионе и государстве, зато есть безграничная власть в своей семье, вот и занимайтесь домашними делами, а мы вам не будем в этом мешать – ни полицией, ни прокуратурой, ни судом.
— Как вы искали участниц для исследования и легко ли они соглашались принять участие в опросе?
— Кого-то я знала заранее – писала о них материалы. Многих мы нашли через инстаграм. Бывало и так, что женщины предлагали пообщаться с их знакомыми, у которых тоже детей забрали. Я объясняла, почему это важно. Анонимно поговорить соглашались все.
— В исследовании приняли участие 45 женщин, большинство из них – чеченки, ингушки и дагестанки (21, десять и восемь соответственно). Почему именно такая выборка?
— В этих республиках проблема отобрания детей у мам стоит наиболее остро. Этому благоприятствуют адаты, которые всю власть над домочадцами вручают мужчине. Как решает старший в доме, так все и происходит. В его руках сосредоточена вся полнота власти над женщинами, детьми, молодежью, стариками – над теми, кто слабее.
— Было что-то, что вас удивило, когда вы проводили исследование?
— Уже первый, предварительный опрос показал, что 80% женщин знают об обычае отобрания детей, а 25% развелись бы прямо сейчас, если бы им не грозила разлука с детьми.
Сюрпризом для меня стало, что подавляющее большинство женщин до того, как у них отобрали детей, никогда не думали, что это может случиться с ними. И я теперь понимаю почему. Девушки здесь воспитываются с представлением и в обществе распространяется такая идея, что детей отбирают только у “плохих женщин”, а если все делать “правильно” – слушаться мужа, носить правильную одежду, читать правильные молитвы, то с тобой такого не случится. Но в реальности от женщины ничего не зависит. Будь она хоть сто раз “правильная”, если захотят – все равно обвинят ее в чем-нибудь и заберут детей. Тот, у кого больше власти и ресурсов, сделает так, как ему выгодно. Сдерживающих факторов нет.
Во время исследования стало понятно, что еще эта традиция держится на тотальной лжи детям. После того, как их забирают, им врут, что мама гуляет, уехала, бросила их, даже если она землю роет, чтобы иметь возможность с ними видеться. Без этой лжи, которая убивает психику ребенка и делает его несчастным, эта традиция не могла бы существовать. Дети становятся инструментом насилия – чтобы наказать женщину за непокорность, за то, что не захотела терпеть побои и жить в унижении.
— К каким главным выводам вы пришли в результате исследования?
— Первое. Отбирание детей – это системная проблема Кавказа. Еще в 2021 году Европейский суд по правам человека в постановлении по делу «Тапаева и другие против России» признал, что на Северном Кавказе женщин системно дискриминируют в вопросах родительства. Наше исследование это подтвердило.
Второе. Если у женщины захотят забрать детей, никакие связи и ресурсы ей не помогут. Показательный пример: у популярной ингушской певицы Айны Гетагазовой забрали детей, и ни популярность, ни знакомство с Кадыровым, ни деньги не сыграли роли. И родные, на которых есть надежда, обычно не помогают, а наоборот, говорят “это чужие дети, отдай их”.
Третье. Женщины, не ходите к имамам и старейшинам, зря потратите время. Идите сразу в прокуратуру, суд и к журналистам.
— А они помогут?
— Лучше, чем имамы и старейшины. Сходить к имаму, конечно, можно, есть шанс, что он признает правоту женщины и расскажет отцу детей, что он нарушает какие-то нормы, но это никак не повлияет на положение дел.
Нужно писать заявления в полицию и в другие инстанции. Иногда обращение в правоохранительные органы помогает, но в каком регионе и в каком кейсе это “выстрелит” – заранее знать невозможно, это непредсказуемо. Если женщина в итоге сбежит, то документы помогут ей при обращении за убежищем. Так что я всем говорю – собирайте все бумажки, все отказы, пригодится.
Если что-то действительно помогает, так это огласка. Насильники очень не любят, когда широко рассказывают про их дела. Они, как тараканы, которые при включении света начинают копошиться и разбегаются врассыпную, тоже начинают суетиться – звонят, требуют убрать статью, говорят “вы нас позорите”. Но на огласку женщине надо решиться, приходится переступать через страх, так что до этого обычно добираются в последнюю очередь.
В какой-то момент женщины перестают сильно волноваться, кто что подумает, а делают для решения своей проблемы все, что могут
— Как много женщин соглашаются предать свою историю огласке?
— 90% соглашаются рассказать анонимно. Те, кого мы знаем долго, со временем соглашаются и на выступление от своего имени. Например, Люба Гандалоева из Ингушетии только через три года после обращения к нам согласилась, приняла участие в нашем эфире в инстаграме. Милана через несколько месяцев согласилась. Историю Хеды Пацаевой мы сначала опубликовали не называя имен, спустя время сделали с ней эфир. Она и в фильме “Наказанные за материнство” принимала участие. Искать героинь для фильма было очень сложно.
— Почему женщины боятся огласки?
— Начинается травля в соцсетях и мессенджерах – “ты все врешь”, “тебе заплатили”, ”ты позоришь наш народ”. Давят родственники. Звонят троюродные бабушки, говорят: “Давай быстренько убери, пока до наших мужиков не дошло”.
Если женщина говорит и подтверждает, что для нее публикация ее истории опасна, мы убираем информацию из инстаграма. Если же история опубликована в СМИ, то удалять бесполезно.
— Почему кто-то все же соглашается на огласку?
— Со временем женщины понимают, что ничто другое уже не поможет. А еще – что и плохого ничего особо не случится. Ну, расстроятся родственники. Мы это переживем – мы же как-то пережили, когда мама, папа и вся родня отказывали в помощи. В какой-то момент женщины перестают сильно волноваться, кто что подумает, а делают для решения своей проблемы все, что могут.
— Публикация может помочь женщине при обращении за убежищем?
— Конечно. Про одну женщину я писала материал для Ленты.ру. Когда ее хотели депортировать из Германии, она показала в суде эту публикацию – и он сыграл решающую роль, ее не депортировали.
— Кто сейчас обращается в проект за помощью и по каким каналам?
— После того, как мы провели исследование и опубликовали результаты, я получила грант на продолжение работы в этом направлении – на сопровождение женщин, психологическую и юридическую помощь, на эвакуации.
Сейчас к нам обращаются ежедневно, двум-трем женщинам в неделю не только даем консультацию, но и другую помощь оказываем. Пишут, в основном, нам в инстаграм. Иногда обращаются напрямую ко мне по телефону или через соцсети.
— О чем обычно просят?
— В основном, хватает общей консультации (это около 80% обращений). Несколько раз было, что писали одно слово – “помогите”.
Я или кто-то из координаторок проекта переписываемся с женщиной, налаживаем контакт. Часто отправляем к мануалу, который мы подготовили параллельно с исследованием, – в нем есть ответы на три четверти поступающих нам вопросов, алгоритмы действий. Предлагаем варианты, советуем, чего делать точно не надо.
Если женщина в отчаянном положении, предлагаем консультацию психологини. Если есть за что зацепиться в правовом плане – связываем с юристкой.
Для многих женщин, которые обращаются к нам, это первый в жизни опыт, когда их выслушивают, не обвиняя и не обсуждая, дают безусловную поддержку.
— В каких случаях вы отказываете в помощи?
— Совсем отказываем только по формальным основаниям – например, недавно к нам обратилась женщина из Владивостока. Но мы ей не можем помочь – мы занимаемся Кавказом.
Иногда бывают ситуации, что дети похищены давно и связи у женщины с ними нет много лет. В таких случаях как-то изменить ситуацию сложно, но всегда можно женщину поддержать.
Важно мужчине, отобравшему детей, сказать, что это преступление, что мать нужна детям, они без нее страдают
— Вы как-то проверяете информацию, которую вам сообщают?
— Если женщине нужна общая консультация, ничего не проверяем. Если рекомендуем обратиться к нашей юристке, то она уже проверяет – смотрит все данные и документы.
Если поступает запрос на эвакуацию, для проверки мы привлекаем волонтерок, которые живут в том регионе. Они едут к женщине или через общее окружение, через соцсети узнают подробности. Еще мы к ним обращаемся, когда надо женщине передать деньги, купить еду, навестить ее в больнице или отвезти куда-то. Их безопасность мы обеспечиваем, соблюдая их анонимность.
Однажды родственники женщины узнали, кто помогал ей сбежать. Нашей волонтерке угрожали. Мы с ней вместе написали заявление в полицию, “Правовая инициатива” предоставил ей адвоката. Уголовное дело, к сожалению, на угрожавшего не возбудили, но он отстал.
— Вы иногда рассказываете в соцсетях, что и с мужьями, отбирающими детей, приходится общаться.
— Да, у нас же просветительский проект – вот мы их и просвещаем.
— Это не ирония?
— Нет. Кто знает, как на мужчину наши слова подействуют. Когда человек в стрессе, он может воспринять даже новую, неожиданную для него информацию. Мне важно мужчине, отобравшему детей, сказать, что это преступление, что мать нужна детям, они без нее страдают, что избивать маму при детях – это значит наносить детям психологическую травму, что избивать женщину – это преступление. Все это я им рассказываю. Мое дело прокукарекать – а там пусть хоть не рассветает.
Муж одной из подопечных, когда искал жену, обращался ко мне. Сначала не верил мне, злился, оскорблял, а позже благодарил – как-то помогла ему эта информация.
— Сколько женщин вы уже вывезли?
— С ноября 2022 года, когда мы начали реализацию второго этапа проекта, мы организовали выезд пяти женщин с 11 или 12 детьми. Еще пять запросов в работе.
— Что самое сложное в эвакуациях?
— Человеческий фактор. Ты не всегда можешь контролировать процесс: женщины, когда нервничают, начинают куда-то звонить, еще у кого-то спрашивать совета, оказываются не в том месте и не в то время, как ты с ним обговаривал. Мне иногда говорят: “Она же нарушила договоренность, ты имеешь право ей не помогать”. А я так не могу, я переживаю за нее.
— Вы вывозите женщин только за границу? Почему не в другой регион России?
— Если у женщины есть план переехать в другой регион, она знает, как устроится там, мы помогаем. В России тоже есть шелтеры и правозащитники. Но базовую безопасность нашим подопечным мы здесь обеспечить не можем. Если она окажется в большом городе и попадет на камеры – ее возвращение домой становится вопросом времени. Нет-нет, да и окажется среди родственников какой-нибудь начальник прокуратуры, который будет счастлив, воспользовавшись положением, свою пятероюродную племянницу сдать обратно под контроль родственников – для них это овечка, которая отбилась от стада, и ее надо вернуть.
Нам всем известны случаи, когда родственники пишут заявление об исчезновении женщины. Если она находится в другом регионе, ей говорят зайти в отделение полиции, подтвердить, что она ушла из дома добровольно, она приходит – и ее забирают.
Так что если у женщины нет плана и она просто хочет сбежать, мы предлагаем заграницу. У нас есть договоренности с шелтерами, правозащитниками, волонтерами за рубежом. Мы можем найти гранты на оплату жилья, сопровождение, помощь на месте.
Женщины стали больше говорить о том, что они подвергаются побоям, что у них отбирают детей
— Каковы главные трудности, с которыми сталкиваются женщины после побега?
— Зависит от ситуации. У кого-то языковой вопрос, кому-то необходимо лечение, у некоторых – учеба детей. Вопрос безопасности мы прорабатываем отдельно – с кем не надо делиться информацией, с родственниками не надо держать связь.
Есть европейские страны, которые предоставляют отличную поддержку пострадавшим от домашнего насилия. Сначала женщина проходит реабилитацию в шелтере в течение нескольких месяцев, затем можно получить грант на оплату жилья на срок до полугода, на бесплатную психотерапию. Также предоставляется социальное сопровождение – устроить детей в школу, с бытовыми вопросами помочь.
За это время женщина может и сама на работу устроиться. Одна наша подопечная работает в хорошей клининговой компании, содержит своих четверых детей. Обычно у женщин и российские пособия на детей сохраняются, это неплохое подспорье.
— Вы в теме прав женщин очень давно. Расскажите, какие тенденции в этой области в последнее время? Что стало хуже и есть ли перемены к лучшему?
— После того, как Россия была исключена из Совета Европы, у граждан нет возможности обращаться в Европейский суд по правам человека. Это очень серьезное ухудшение. Раньше женщины могли чисто юридически подтвердить свою правоту, даже если им и не возвращали детей, они получали компенсацию. Иногда постановление ЕСПЧ способствовало тому, что российские суды начинали шевелиться.
Злокачественный патриархат прогрессирует. У женщины практически нет возможностей защититься от домашнего насилия. Власть не наказывает насильников.
Из хорошего: женщины стали больше говорить о том, что они подвергаются побоям, что у них отбирают детей. Женщины слышат, что раздаются такие голоса, понимают, что говорить можно и нужно, это повышает вероятность получения помощи. И вообще, что активная позиция – это хорошо, она дает возможность почувствовать силу. В этом помогают соцсети, открытость информации и простота ее получения. Женщинам легче знакомиться друг с другом. Я делаю очень большую ставку на объединение женщин, их взаимопомощь и взаимоподдержку. Так они вместе наращивают силу.
Марха Ахмадова
DAPTAR 