Все мы родились и выросли на Кавказе, так что хорошо понимаем, что такое традиционная кавказская семья, где отец – высший авторитет, в чьей власти разрешать и запрещать, казнить и миловать. Традиция предписывает отцу строгость, а дочери послушание. Он должен отдавать распоряжения, она – выполнять их беспрекословно. Еще работает правило «с отцом не спорят», все коммуникации осуществляются через маму. Даже слова «папочка, люблю тебя» царапают горло, потому что их не принято произносить. Есть исключения, конечно, и их немало, но когда мы говорим о традициях, то помним: никакие доверительные разговоры, откровенность, проявления собственной воли и характера в традиции не вписываются. Даптар продолжает публиковать письма выросших дочек, адресованные их отцам.
Я буду ждать. Я приму тебя
– Я понимаю, что ты вряд ли прочитаешь это письмо, а может, и прочитаешь, ведь я вообще о тебе ничего не знаю. Как и ты обо мне.
Я выросла без тебя. АльхамдулиЛлях, в детстве я не особо обращала внимание на то, что расту без отца, хотя знала всегда, что у меня есть отец, который какой-то, наверно, нехороший. Что мама от него ушла, и что он никогда нами не интересовался: не звонил, не писал, не общался с нами.
Но когда тебе 13, и ты начинаешь думать, почему у тебя не так, как у других, понимаешь, что у тебя нет еще и отца… Возможно, потребности в отце у меня не было, ведь его замещали мои дяди, но они тоже создали свои семьи. Именно в подростковый период я задумалась о тебе. Мне бывало грустно, я считала, что, возможно, виновата моя мать, которая ушла от тебя, но ведь это не так. В разрыве ваших отношений виноваты, скорее всего вы оба, я не собираюсь лезть в это.
Больше меня интересует, почему ты не искал общения со мной. Неужели тебе так не нужна дочь, что ты прожил много лет без меня? Тебе не было интересно, как я учусь? Кто меня обижает? Может, какой-то мальчик хочет проводить до дома? Неужели все эти 18 лет ты не хотел поговорить со мной? Знаешь ли ты, где и на кого я учусь, о чем я мечтаю?
Окей, наверно, основное обо мне ты знаешь, что я хорошо училась, закончила школу с золотой медалью, поступила сама, закрываю сессии на отлично.
Я надеюсь, ты гордишься мной. Надеюсь, тебе никогда не было стыдно за меня. Надеюсь, когда-нибудь ты сделаешь первый шаг.
Я буду ждать. Я приму. Мне нужен отец. Надеюсь, что тебе нужна дочь.
Хочу вернуть свою любовь к тебе
– Начну с самого начала.
Мне несколько месяцев, а у вас уже наготове имя. Это имя дедушки. Соседки дали беременной маме прозвище – «девушка, сидящая в саду». Наверное, это я прошу маму часами бывать на природе, чтоб не слышать заказы тетушек: «В этот раз мальчика рожай, поняла?»
Мне 9 месяцев, уже пора.
Врачи вынесли приговор: девочка. Ты не готов к такому, папа. Расстроенный уходишь в спортзал бить по груше. Это твой протест, твой ответ. Только кому? Природе, мне или Богу?
Мне исполнился год. Ношу имя бабушки, твоей мамы. Придумали компромисс, называется.
Старая кассета: первый день рождения, шумно празднуем дома, вся родня поместилась в четыре маленькие комнаты. Чувствую любовь каждого гостя, родной сестры и брата. Ваше с мамой обожание – сильнее всего.
Два.
Три.
Четыре.
Пять лет.
Хожу в садик возле дома и каждый раз во время сонного часа мечтаю, что войдет сестра со словами: «Пойдем, папа тебя забирает в кафе». Наше любимое кафе «Теремок», помнишь? Два шарика клубничного мороженого в жестяной пиалке, и полная счастья я.
Семь.
Слышу из спальни, как вы с мамой ругаетесь. Мне не нравится твой другой, незнакомый голос. Мне не нравится, что я чувствую, когда слышу странные, тяжелые звуки и крик. Хватит. Мне страшно.
Восемь.
Вы с мамой разводитесь. Ты уезжаешь в другой город, а мы с сестрой, мамой и братом остаемся. Я не понимаю, почему? Мы больше не пойдем в наше кафе?
Девять.
Десять.
Одиннадцать.
Я все еще помню, как ты называл меня ласково «Дадиль яс» (папина дочка; перевод с аварского – Даптар). Вот только голос забыла.
Помогаю маме по работе, хожу в школу. Мороженое мы едим дома.
Двенадцать
Впервые лечу на самолете. К тебе!
Прокручиваю в голове, как мы идем гулять, разговариваем.
И вот – наконец.
Вижу тебя впервые спустя шесть лет без единого звонка и СМСки.
Дом тети, в который я никогда не вернусь. Помню, как сегодня: ты приобнял, похлопал по плечу и ушел в другую комнату. Больше ничего за три дня в чужом городе и с чужим тобой.
Возвращаюсь домой, хочу к маме.
Тринадцать.
Я начинаю изучать религию, папа.
Знаешь, теперь у меня есть Бог и платок. Тебя нет.
Не хочу мужского внимания. Если честно, я боюсь его, не понимаю и опасаюсь.
Четырнадцать.
Пятнадцать.
«Папа вернулся с заработков, и будет жить с нами, как раньше». Так мама сказала. Я не понимаю: зачем?! Злюсь на маму, на тебя, на себя.
Потому что я не хочу видеть чужого мужчину в доме. А ты чужой.
Шестнадцать.
Поступаю в университет, ты помогаешь готовиться.
Сложно, но я учусь говорить с тобой. Пока только спрашиваю: «Будешь чай?». Эти слова режут глотку, в них моя борьба с безразличием.
Семнадцать.
Восемнадцать.
Я привыкла к твоему присутствию в доме, но всегда представляю, как мне будет все равно, если ты исчезнешь снова.
Девятнадцать.
Холодно, холодно, безразлично и тускло.
В нашем общении появились только две новые фразы. Моя – «Подогреть еду?»; твоя – «Ты куда?», когда я выхожу из дома.
Не могу вернуть свою любовь к тебе. Она умерла? Спряталась? Хочу понять это.
Двадцать.
Изучаю психологию, много говорю с мамой о тебе, узнаю о бабушке, твоем детстве, юности. Что-то чувствую, папа. Наконец-то что-то чувствую. Сострадание.
Двадцать один.
Впервые проявляю заботу. Ух, страшно.
Пока ты спишь, чищу твои ботинки и оставляю открытку. Избегаю прямого контакта, будто дикий зверек. Утром мама смеется, показывает пакет с фруктами. Он для меня. Папа. Ты тоже что-то чувствуешь, оказывается? Ты тоже боишься познакомиться со мной заново?
Проходит время, учусь не бояться, узнаю о тебе еще больше: от мамы, из чужих рассказов. Понимание. Оно окончательно развязывает мне руки.
Прихожу к тебе, и с надрывом в голосе говорю, что люблю.
Почти кричу, потому что хочу, чтоб ты точно это услышал.
Хочу, чтоб я не забыла это опять, во второй раз.
Кажется, я вижу мокрые глаза, а потом ты отворачиваешься к окну.
Что-то ворчишь под нос, вроде «ты же понимаешь, у нас не принято такие вещи говорить». И все-таки, еле слышно и внятно признаешься, что любишь меня тоже.
Чувствую твое сожаление, папа, чувствую страх.
Будь смелее, а я поддержу шагами навстречу.
Потому что мне важно знать, сейчас и всегда, что у моего папы хватает смелости быть любящим и любимым, даже если где угодно «так не принято».
DAPTAR 